От первого лица

Сказано – сделано: в костюме, повязав галстук, я гуляю по городу, и мне при этом неплохо. Кажется, что лицо у меня и походка – немного другие, чем обычно. Возникает какое-то ощущение свежести, рутина отступает. Но всего за час такой бесцельной ходьбы по улицам оригинальность этого занятия мало-помалу блекнет. От костюма и галстука устаешь, начинает чесаться шея, становится труднее дышать. Кожаные туфли слишком сухо и громко стучат по тротуару. Вернувшись домой, разуваешься, снимаешь костюм, развязываешь галстук и, натянув старую толстовку и трико, наконец, обретаешь покой. Таков мой тайный ритуал на час – он безвреден. По крайней мере, мне за него не стыдно.

Как бы там ни было, из всех бейсбольных стадионов во всем мире мне приятнее всего бывать на «Дзингу». В секторе за первой базой или на трибунах за правым полем. Там мне нравятся все звуки, все запахи, я люблю просто сидеть и смотреть в небо. Мне нравится, когда кожу мою обдувает ветерком, нравится пить холодное пиво, разглядывать окружающих. Побеждает команда или проигрывает, безразлично – я люблю все время, проведенное на стадионе. Конечно, победа куда лучше поражения, что уж тут. Но ценность и важность того времени от результата игры не зависит. Время – оно в любом случае одинаково. Минута – это минута, час – это час. И нам, что ни говори, необходимо тратить его бережно. Здесь важно то, как мы ладим со временем и насколько прекрасны те воспоминания, какие оно дарит нам.

— Я считаю, что любовь — топливо, необходимое нам для продолжения жизни. Любовь когда-нибудь да закончится — или же перестанет приносить плоды. Пусть она иссякнет, пусть утратит свою силу, но можно продолжать хранить память о тех, кого мы любили. Память, в свою очередь, станет для нас ценным источником тепла. Без него сердце человека — разумеется, и обезьяны тоже, — превратится в заброшенную бесплодную пустыню, где свирепствует лютый холод. И тогда всему конец. Над этой равниной, лишенной солнечного света, не взрастут ни цветы спокойствия духа, ни деревья надежды.

— Во французском языке есть фраза «crème de la crème». Приходилось слышать?

Я ответил, что нет. Во французском я ничего не смыслю.

— Крем кремов. В смысле — наилучшее. Наиглавнейшая суть жизни — это и есть «crème de la crème». Понимаешь? А все остальное суета и блажь.

Тогда я не понимал, о чем это мне толкует старик. Какой такой «крем кремов»?

— Ладно, подумай, — сказал он. — Закрой еще раз глаза и подумай хорошенько. О круге, у которого несколько центров и при этом нет окружности. Тебе голова дана не для того, чтоб думать обо всякой чепухе. А чтобы умудряться делать понятным непонятное раньше. Бездельничать как слизняк нельзя! Сейчас очень важное время. Та пора, когда зреют мозги, когда развивается внутренний мир.

Наскоро поужинав, я поставил пластинку Джони Митчелл, которую давно не слушал, и, расположившись в любимом кресле, взялся читать детектив. Альбом Джони я любил, а новый роман написал один из тех авторов, которые мне нравились. Однако что-то меня беспокоило все равно, не давая сосредоточиться ни на музыке, ни на книге. Я хотел было поставить какой-нибудь записанный фильм, но ничего смотреть не хотелось. Бывают иногда такие дни. Возникает свободное время, подумываешь, не заняться ли каким-нибудь любимым делом, но вот чем, придумать никак не можешь. А при этом столько всего хотелось переделать… И вот, слоняясь бесцельно по комнате, я понял, чего мне хочется: облачиться в костюм.

Несколько раз в своей жизни я, как наверняка и многие, оказывался на перепутье, когда мог пойти как налево, так и направо. И всякий раз я сворачивал то в ту, то в другую сторону. (Иногда выбор мой диктовался некой явной причиной, но в большинстве случаев причин не находилось. Да и не всегда выбор делал я сам – несколько раз выбирали за меня, оттуда.) И вот сейчас я здесь, говорю от первого лица, вижу себя в единственном числе. Выбери я что-нибудь иначе, и меня бы здесь не было. Но кто же тогда отражается в зеркале?

С возрастом начинает казаться, будто я ничуть не состарился. Не в том смысле, что тот прежний я, юноша, вдруг незаметно стал человеком в годах. Меня удивляет другое: сам факт, что мои сверстники превратились в пожилых людей… В частности, некогда окружавшие меня бойкие красавицы – уже в том возрасте, когда пора иметь двух-трех внуков. От одной этой мысли меня переполняют весьма странные чувства, а порой становится и грустно. Хоть о собственном возрасте я не грущу совсем. Грустно мне от того, что прежние девчонки состарились, поскольку вновь нужно признавать, что мои юношеские мечты утратили свою прежнюю силу.