Земля раскинулась широко, точно мертвое, размеченное колышками животное в классе разделочной анатомии. Плоская, пыльная, в крапинках коричневых камней и фрагментах материи, – наверное, утиля, видимо, негодного. Небо низкое, по нему сворой охотничьих псов несутся грозовые тучи. Над ними мертвенное свечение верхних небес. Нос поезда как толстый наконечник стрелы, летящей к странно близкому горизонту. Отрезок пути, по которому он мчится, неестественно прям, рельсы уходят туда, где земля и небо сливаются воедино. А по обе стороны…
…по обе стороны от путей, по которым шел поезд…
…не было ничего.
Не было других рельсов.
Голая земля.

Это было противоестественно, святотатственно. Это противоречило самой сути железной дороги — головоломки без конца. Ведь это был именно он — конец.
— Конец пути, — выговорила, наконец, Кальдера. Сами слова звучали как богохульство. — Так вот что они искали. Мама и папа. Конец пути.
Наступило долгое молчание, во время которого все обалдело созерцали свое невозможное открытие. Между тем Шэм отметил про себя, что все еще слышит тот непрерывный далекий шелестящий звук.
— Кто бы мог подумать, — сказал Деро неживым голосом, — что рельсы когда-нибудь кончаются, да?
— Может, это и не конец, — возразил Шэм. — Может, это просто начало рельсоморья.

«Почему на все обязательно навешивать ярлыки?» — восклицают они. И справедливо, до некоторой степени. Однако в ревностном стремлении разделять все на категории и подкатегории, каталогизировать знания, нет, в сущности, ничего дурного. Такая концептуальная возня есть неизбежная и вполне разумная защита от беспредельного хаоса, который окружил бы нас в противном случае. Поэтому вопрос «разделять или не разделять?» в нашем случае неуместен; скорее, следует задаваться вопросом «как именно разделять?».