Курсант: путь мента

– Или ты на больничный? – Погодин кивнул на руку.
– Какой больничный, Федя? У меня ещё одна рука есть и две ноги, если что. Да на мне, как на собаке. А не заживёт, так скажу, что так и было. Главное зелёнкой помазать или знахарку попросить поплевать.
– А я бы на больничный пошёл, – Федя проговорил это с явным восхищением по отношению ко мне. – Отдохнул бы.
– Молодые мы с тобой ещё, чтобы отдыхать. Не заработали.
– Ну хоть отоспаться.
– На пенсии отоспимся!
– Там не уснёшь. Я вообще считаю, что пенсию надо платить в молодом возрасте. А потом выходить на работу. Все равно в старости делать нечего и спать не так хочется.
– Уверен, скоро так и будет, Федя. Только без пенсии молодым. Просто в старости работать будем.
– Как это? До смерти, что ли? – Поживём-увидим, – улыбнулся я.

Потому, что о коммунальных квартирах знал только по фильмам, в которых они были немного романтизированы, особенно если были сняты по произведениям Зощенко, Булгакова, Ильфа и Петрова (всегда считал, что это один человек), которые такое полусовместное проживание буквально воспевали. В моё время подобные жилплощади были редкостью, сохранились в некоторых провинциях и, конечно же, в месте их былого расцвета – в Северной столице. Там после революции начались массовые уплотнения «зажравшейся интеллигенции». Профессор Преображенский, отстоявший свою жилплощадь – скорее, исключение. Квартиры проклятых буржуинов активно делились на ячейки. Сами бывшие капиталисты теснились в комнатушках согласно положенным квадратным метрам: сначала девять на человека, а потом и вовсе пять. Сплошь и рядом возникали оказии, когда бывшие барчуки жили бок о бок со своей прислугой на равных правах на унитаз и раковину на общей кухне.

Особенно этим славился Питер. Наряду с другими гениальными изобретениями эпохи КПСС: гранёным стаканом, коврами на стенах и атомным ледоколом, коммунальные квартиры были явлением чисто советским.

– Ничего не сделали, – Федя скривился так, будто зажевал лимон прямо с кожурой, – просто я вырос в коммуналке. И сейчас там живу с мамой. И, понимаешь, я вроде уже не Федька-шантрапа школьная, и хожу не в коротких штанишках на лямке, а офицер милиции, но там я как был пацанёнком, так и остался. Никто не воспринимает меня всерьёз. В коммуналке свои законы. Как в семье. Только семья – образование сплочённое и дружное, а в коммуналке грызёмся по каждому поводу. Спорим за время в ванной, за лишнюю конфорку на плите, за возможность развесить белье в общем коридоре. В общем, преисподняя, да и только. Хотя нет. Хуже. Бесы могут в преисподней жить, а в коммуналке бы вздернулись.

Лишь помятого вида работяга в замызганной робе прошмыгнул туда. Судя по деревянному ящику с инструментами и отрезку шланга на плече, это был сантехник. Даже бабульки вежливо и почтительно с ним поздоровались. Ведь сантехник в СССР считался фигурой значимой. Люди давали на лапу этому полубожеству с набором разводных ключей и пучком льна, вечно дышащему перегаром с запахом "окислых" железных зубов. Ещё от него традиционно несло ржавыми трубами, мазутом и прочими ароматами слесарного дела.

Случаи, когда сантехник делал свою работу полностью, вовремя и честно, были редки. Такие работники долго в ЖЭКе не задерживались. На смену им приходили Афони. По уровню значимости они считали себя не ниже министра. Бывало, люди ждали их днями и неделями, бегали за ними хвостиком, отпрашивались с работы, а "божество" не приходило.

Двор, где мы организовали дежурство, как и тысячи подобных “советских организмов”, отличался уютом и сплоченностью. Старшим поколениям из той моей жизни трудно представить, что у большинства людей по всему миру нет и никогда не было Двора. Его социально-культурный феномен сложился в результате советской градостроительной политики, начавшейся еще в двадцатых годах.

Двор был отдельным мирком, в котором хватало места для скверика, детской и спортивной площадок, сушки для белья, беседок и прочих атрибутов коллективной жизни. Это потом с дворами расправится свободная застройка с засильем домов-башен. Из лексикона их обитателей вообще исчезнет слово “двор”, а вместе с ним исчезнет общность. Люди станут жить рядом годами, не зная даже своих соседей по площадке. Дети будут просто выходить из дома на улицу и оказываться не во Дворе, а на районе.

Местный же двор был большим единым организмом. Здесь царила незыблемая иерархия возрастов и дворовых ценностей. Скамейки у подъездов были привилегией старушек, занимавших верхушку пищевой цепочки. Длинный стол в глубине двора оккупировали пенсионного и предпенсионного возраста мужики. Они мусолили карты, громко шмякали костяшками домино, коллективно просчитывали возможные шахматные ходы. Ребятишки крутились на детской площадке, совсем малышня – копошилась в грибке-песочнице. У каждого был свой угол. Однако все были на виду и все были вместе

За огромной кирпичной трансформаторной будкой и кособокой голубятней расположился таинственный «задний двор», заросший колючей акацией и уже пожухлой лебедой. Изнанка жизни для пацанят, манящая полузапретной зоной. Мужики там позволяли себе выпить и матюгнуться, часто обсуждая насущную жизнь и жену-стерву, что выгребла всю заначку. В самом дворе на такое поведение было табу.

С приходом темноты, будто вторая смена, во дворе появлялись прыщавые патлатые подростки с пушком на верхней губе. Они занимали место “шахматистов” за большим столом, бренчали на гитарах, болтали, хихикали с девчонками. Здесь зарождались первые влюбленности. Именно когда появлялись подростки, дежурство наше заканчивалось. Дальше сидеть смысла не было.

– <...>То ни одного, то сразу два! Вот, думаю, что делать. Как выбрать?

– И ты, дабы не грузить себя муками выбора, решила подстрелить третьего!

– Дурак! Я серьёзно… – При этом её щеки кокетливо заалели.

– Бери того, кто без мамы живет, – улыбнулся я. – Не прогадаешь.

– Так они оба с мамами живут, – вздохнула Лена. – Обмельчал нынче мужик. Если без мамы живет, так непременно женат. Если не женат, то алкаш. Если не алкаш, то женщин, как огня боится. Если не боится, то жмот и скупердяй. Вот, скажи мне Андрей, куда же вся твоя братия подевалась? Ведь какую войну с фашистами выиграли. И что до сих пор восстановиться не могут?

– За всех не скажу, Лен, но по большей части ты права. Русского мужика приличного ещё отыскать надо, как самородок в тайге. Но не каждый самородок колечком золотым будет. Да и брака много и блестящих пустышек, что золотом прикидываются.

– Вот я головушку и ломаю. Как выбрать, как не ошибиться? Не пятнадцать уже. В последний вагон заскакиваю. А тут их два оказалось. В какой скакнуть, ума не приложу. Пока думать буду, боюсь, как бы одной на перроне не остаться.