Осенняя жатва

Рэй встала. Прокричала в ухо О’Ши:
— Пойду стрелять сигареты.
— Только не пристрели никого, — ухмыльнулся детектив.

- Вы, двое! Надеюсь, больше никаких женщин в беде? Я еще по этой не отчитался!

Нет ничего более человеческого, ничего сильнее связанного с землёй людей, чем хлеб. Даже если это резиновый сэндвич из фаст-фуда.

Другая сторона чуяла человеческий страх, как дикий зверь. И, как дикий зверь, цеплялась за свою добычу.

- Я - дитя мира под солнцем. Я - кровь от крови людей, - зло сказала она. - Вы не спрячете от меня дорогу домой.

Пролитая холодным железом смертная кровь вредила Другой стороне. На этом основывалась половина нехитрой человеческой магии.

Она была хозяйкой холма, и она была так красива, что дыхание перехватило даже у Керринджер.

Склоны сидов поросли зелёной травой, в которой, как древние знамёна, реяли белые метёлки ковыля. Замшелые рунические камни строго обозначали границу, которую не стоило переступать. От камней дышало сыростью и древностью, по их выщербленным ветром бокам карабкались лишайники.

Говорят, Дикая Охота никогда не упускает добычу.

Табачный дым вредит здоровью гораздо меньше, чем воздух над полыми холмами.

Когда-то фоморы были велики. Рождённые от того, что солнечный свет попал в темноту Бездны, они были могучи, как зима и прекрасны, как солнце. Ты видишь, что осталось. Только холод. И голод.

Говорят, души умерших в Бездне никогда не смогут выбраться отсюда. Повезло, значит, тем, кто умер не здесь.

- Сиды ходят напрямик, - словно угадав её мысли, сказал Том Лери. - Особенно те, кто из Дикой Охоты. Особенно по следу.

Самайн никогда не давался городу легко. В эту ночь оживали кошмары.

В Бездне нет тепла. Она забирает всё, что может забрать. Вначале то тепло, которое есть в сердце, потом тепло тела. Я знаю тех, кто ходил туда и возвращался, но тех, кого Бездна пожирала без остатка, больше.

- Что это за дрянь такая? - пробормотала Керринджер почти себе под нос. <...>

• Фоморы? - сид открыл глаза и сел прямо. <...> - Не знаю. Даже я не знаю точно, хотя сражаюсь с ними, охочусь на них почти вечность. Они забирают тепло, и им всегда мало. Их дом - Бездна, а Бездну нельзя насытить.

На Самайн Граница особенно тонка, а власть Бездны - велика.

Судьба вела туда певца,
Арфиста, барда и певца.
Он разглядел овал лица,
Изгибы рук, точеный стан,
Арфист от горя застонал.
Он вынул ребра из груди,
Из нежной девичьей груди,
Из них бард арфу смастерил.
И струны свил из кос златых,
Из кос, как солнце золотых

Вид трупа — это не плохая черно-белая распечатка, он не оставлял никакого простора для самообмана и блаженного неверия.