Buchmendel

книги пишутся только ради того, чтобы и за пределами своей жизни остаться близким людям и тем оградить себя от неумолимого врага всего живущего - тлена и забвения.

"для чего мы живем, если ветер, чуть ступила наша нога, тут же заметает ее след?"

И что хуже всего: в совершенном здании его памяти рухнул, очевидно, один из контрфорсов, и все строение пошатнулось; ибо наш мозг, этот созданный из нежнейшего вещества механизм, этот тончайший точный прибор нашего познания, так хрупок, так сложен, что достаточно задетого сосудика, одного потревоженного нерва, переутомленной клетки, малейшего изменения какой-нибудь молекулы, чтобы нарушить высшую всеобъемлющую гармонию человеческого ума.

В его лице я впервые приблизился к великой тайне - что все исключительное и мощное в нашем бытии создается лишь внутренней сосредоточенностью, лишь благородной мономанией, священной одержимостью безумцев.

он читал так, как другие молятся, как играют азартные игроки, как пьяные безотчетно глядят в пространство; он читал так трогательно и самозабвенно, что с тех пор всякое иное отношение к чтению казалось мне профанацией.

...все исключительное и мощное в нашем бытии создаётся лишь внутренней сосредоточенностью, лишь благородной мономанией, священной одержимостью безумцев.

Я ощутил горький привкус на губах, привкус тлена: для чего мы живем, если ветер, чуть ступила наша нога, тут же заметает ее след?

нежные, безмолвные, похожие на лапки насекомых печатные буквы

у кого голова на плечах, тому и счастье.

подержать в руках драгоценную книгу значило для Менделя то
же, что для другого - свидание с женщиной. Эти мгновения были
для него платоническими ночами любви.

...все неповторимое день ото дня становится все драгоценнее в нашем обреченном на однообразие мире.

память Наполеона на лица, Меццофанти - на языки, Ласкера - на шахматные дебюты, Бузони - на музыкальные опусы.

глаза - маленькие, черные, живые глазки, острые и верткие, как змеиное жало.

Книги пишутся только ради того, чтобы и за пределами своей жизни остаться близким людям и тем оградить себя от неумолимого врага всего живущего - тлена и забвения.

В его высшем мире, мире книг, не было войны, не было недоразумений, лишь вечное познание и стремление ко все большему и большему познанию чисел и слов, имен и заглавий.

два бильярда томились без дела, словно зеленые, заросшие тиной пруды

Тридцать три
года тому назад, с еще мягкой черной бородкой и кудрявыми
пейсами, он, невзрачный еврейский паренек, прибыл с Востока в
Вену, чтобы подготовиться к сану раввина, но вскоре покинул
единого сурового бога Иегову и отдался сверкающему и
тысячеликому многобожию книг.

В каждом из многолюдных
хаотических нагромождений, которые мы именуем столицами,
кое-где вкраплены мельчайшие грани, которые отражают один и
тот же мир на крошечной плоскости; они скрыты для большинства
и дороги только знатоку, только собрату по страсти. И все без
исключения любители книг знали Якоба Менделя.

Каждое воскресенье в газетах "Нойе
фрайе пресс" и в "Нойер винер тагеблат" появлялись одни и те
же стереотипные объявления: "Покупаю старые книги, даю хорошую
цену, прихожу на дом по первому вызову, Мендель.