Der eiserne Gustav

— Вот и вы туда же! — рассердился лейтенант. — Мать тоже мне писала, он-де был большой человек и умер за идею. Он, кстати, умер вскоре после моего отъезда от обычной простуды, не хватило сил с ней бороться. Но никакой он не большой человек, Хакендаль, так же, как и ваш отец! Ничего великого нет в том, чтобы сдохнуть с голоду за отечество! Да и при чем тут отечество? Отечеству он никакой пользы не принес, а умер за своего идола, за деревянного истукана, на каких молятся дикари. Обыкновенная деревяшка, без жизни и живой идеи!

Микроб! Ты жалкий микроб на этой земле! Ты прах — пока еще живое тело, и уже распадающийся прах! У мухи, да, у этой мухи над кухонной плитой больше прав, чем у тебя. Право на жизнь. На существование. Продление рода, дети — это ведь тоже в некотором смысле богатство — смех и ожидание, вопросы и возмужание — это больше, чем богатство, это дорожный указатель, обращенный во время, в вечность! Но мы сломали указатель, у нас полное бездорожье, у нас только чащоба, трясина, бесплодная пустошь и первозданный ил, — словом, конец!

Он долго стоял у окна и глядел во двор, погасив свет на кухне. И во дворе уже стемнело. Было только десять вечера, но редко где еще мерцал огонек. В этом доме ютилась беднота, здесь утром вставали, а вечером ложились со словом «экономить» на устах, ложились — независимо от того, хотелось или не хотелось тебе спать. А почему бы и не лечь, едва стемнеет? Ведь в собеседниках у тебя недостатка нет: голод, заботы, отчаяние! Кто-то позаботился о том, чтобы ты не соскучился в постели, у тебя есть о чем поразмыслить.

А пролетка знай катит и катит. Все идет нормально. И лишний раз убеждаешься, что не к чему загодя пугаться. Живут здесь, оказывается, лотарингцы, они говорят по-немецки, с ними можно столковаться. Само собой, оваций они не устраивают, это тебе не Германия. Да и вообще настроение у людей невеселое, можно сказать — подавленное. Похоже, что спустя десять лет после окончания войны она чувствуется здесь чуть ли не больше, чем в Германии, которая считается побежденной страной… Словно бремя войны сильнее давит на «победителей»…

Но не только по хмурым лицам жителей замечает Густав Хакендаль, в какой мере война еще дает себя знать в этой стране. Начиная от Конфлан-Инрея до Шалона-на-Марне в течение долгих дней едет его пролетка бывшими полями сражений, мимо разбитых деревень, мимо часами тянущихся кладбищ. Проезжает она и Верден — в свое время это название не сходило с газетных страниц всего мира, оно вошло в сердца всех, кто был в тылу, как арена неслыханных жертв и усилий…

Сейчас это всего лишь городишко, насчитывающий двенадцать тысяч жителей. Но живых окружили кольцом мертвецы, могилы пятисот тысяч мертвецов теснят обиталища двенадцати тысяч живых!

А он все едет и едет мимо. В течение долгих дней едет он мимо. Он уже знает: черными крестами обозначены могилы немецких, белыми — могилы французских воинов. Вдоль проезжих дорог тянутся кладбища; куда ни глянь, везде могилы, они карабкаются на холмы и горы, все долины затоплены крестами. И как много среди них черных крестов!

Хакендаль не может не думать об Отто, о когда-то бывшем ему сыном Отто. Ведь и сын погиб где-то здесь, в этой чужой земле покоится его тело… Отец силится вспомнить название того места. Его память хранит немало названий, военные сводки неугасимо запечатлели их в людских сердцах: Бапом, Сомма, Лилль, Перонна… Но название кладбища, где похоронен Отто, он не в силах вспомнить, а может быть, он его никогда и не знал…

Порой он останавливает гнедого, грузно слезает с козел и, перебравшись через ров, выходит на одно из кладбищ; он шагает по бесконечным аллеям крестов, останавливается то здесь, то там — где придется. Так он стоит некоторое время, случается, к нему подходит кладбищенский сторож или садовник — спросить, какая ему нужна могила. Но он только качает головой… это не имеет значения!

Любая или никакая!.. Так близок этот сын никогда ему не был, чтобы его интересовала лишь эта определенная могила… Все, кто здесь лежит, были много его моложе, он бесконечно их старше. Но они уже неподвластны времени, тогда как над ним оно все еще тяготеет, и хочется спросить — почему?

Пока он так стоит, толпами проходят туристы, с гидами во главе. Звучат всевозможные наречия… А когда он едет дальше, пролетку на бешеной скорости обгоняют туристские автобусы, набитые англичанами и американцами… Гиды трубят в свои мегафоны… Поодиночке и целыми группами обгоняют они его. Любознательные путешественники — бок о бок с теми, кто оплакивает своих мертвых, те, кто избыл свое горе, и те, кому его не избыть… Все еще развеваются вдовьи вуали, матери все еще преклоняют колени на могилах своих сыновей…

Дальше и дальше едет он. Он проезжает мимо развалин, которые здесь искусственно сохраняются — надо же публике увидеть кое-что и кроме могил. На дорожных столбах мелькают надписи: «Дорога к полю сраженья». Рядом с кладбищами поднялись отели — пусть безутешные родственники поживут в соседстве со своими мертвецами. Здесь все еще ведутся раскопки — ищут оружие и гранаты, здесь все еще находят мертвецов, — вернее, их скелеты, и кладбища продолжают расти. На обочинах дорог сидят продавцы сувениров, здесь можно купить карандаши, вазы, пепельницы из патронных гильз и гранат.

Все поля заняты мертвыми. Тут не пашут, не сеют и не жнут — живые кормятся мертвыми. Целая провинция живет за счет мертвецов, за счет войны, что прошла, но так и не миновала.

Старику Хакендалю больше не устраивают торжественных встреч. Редко кто оглянется на извозчичью пролетку. В этих местах привыкли к самым неожиданным фигурам, к посетителям из всех уголков мира, к любознательным австралийцам, к скорбящим азиатам и сумрачным африканцам.

Хакендаль вынужден искать ночлега наравне с другими приезжими. Порой нелегко найти хлев и корм для гнедого. Да и платит он со всеми наравне…

Часто встречаются немцы. Они осматривают кладбища, они кивают земляку. Как же, как же, они о нем читали. Очень приятно, давно ли он в дороге? Но им пора, им еще нужно проведать своих мертвых. Ведь это так трудно — среди стольких мертвецов найти того, кто тебе нужен! Все могилы одна как другая! Нет ли и у него здесь кого-нибудь из близких? Сын? Ну, еще бы! Пожалуй, не найти человека, у которого здесь не было бы родных, нет семьи, которую пощадила бы война! Он уже разыскал могилу сына? Не беда, он ее найдет, здесь охотно дадут любую справку…

Но он больше не ищет… Он считает, что это и не важно… Все эти могилы одна как другая, все мертвецы один как другой. Он скорбит о том, что их бесконечно много и что столько жертв и мужества не принесли ничего, кроме крушения, нужды и раздоров.

Медленно едет он дальше. Никогда не казался он себе таким дряхлым стариком. Старик, а все еще жив — среди миллионов молодых, умерших.

Это надолго пришибло Гейнца. Он впал в тяжелую депрессию. Ничего не хотел делать, сторонился всякой работы, не чистил домашним обуви, не надевал мальчику пальто, все у него из рук валилось. Он был осужден, и нависший над ним приговор превосходил жестокостью приговор, вынесенный любому преступнику. Преступнику не запрещают работать, от него даже требуют работы: что-то выходит из его рук, пусть всего лишь циновка или сетка для покупок.

Гейнц же бродил в мире, где все было под запретом. Ему ничего не разрешалось делать. У него были силы, был разум, но ему запрещалось приложить свои силы к делу. Разум служил ему только затем, чтобы копаться в своих мыслях и чувствах. Выключенный из жизни, сиди и жди смерти — мы даем тебе лишь возможность продлить это ожидание. Радуйся: тебе еще порядком осталось ждать. Но это ожидание — твое единственное занятие!