Идентификация лукраедки

Но вечер встреч на этом не кончился. Кто эта сногсшибательная женщина? Такая чужая и недоступная и в то же время родная, как блудный кусок меня, вернувшийся из длительной эмиграции.
И по прошествии стольких лет (и скольких же — неужели семи?) они узнали друг друга.
— Здравствуй, Счастье Моё — Недосостоявшееся!
«Да, здравствуй, здравствуй».
Что значит твоё «да»?
Да, мы были знакомы — и нешапочно.
Да, время немилосердно ко многим, а тут выясняется, что и к тебе.
На твоём лице восхищение или жалость? И что, интересно, отражает моё лицо (если это можно назвать лицом)?
Ты соблазнительна в этом своём костюмчике. А я очень соблазнителен в своём нарочито полосатом?

Однако, самодовольная улыбка показывает: ему не неприятен мой скромный подхалимаж. И я продолжаю.
— Хочется прям отдать вам честь, Федя, но это невозможно в связи с отсутствием у меня таковой.
«Все мы не без греха».
— Ваша, Федя, правда.
«Да она не моя, а… Ты знаешь, чья. Я, вот, последнее время много про тебя хорошего слышал. Времечко выдалось свободное — и дай, думаю, заеду к старому знакомому, а тут, оказывается, к тебе пока каким-то архаровцам на лапу не дашь — и не попадёшь без записи».
Такие, Федя, как мы с тобой, всегда считались паразитами на шее трудового чиновничества — поэтому, наверное, мы друг другу и нравились. Ты владел и руководил пучком безудержно размножавшихся стройкомпашек, а я, бывало, консультировал тебя и твоих топов о том, как грамотно минимизировать налоги.
— Те, кто говорят про меня хорошее, просто плохо меня знают. Столь же верно и обратное утверждение.

«Я одно не пойму: вы хиромант или астролог?»
Уязвить пытается.
— Я уникум.
«Уникум?»
— Один я такой. На сто сорок миллионов с хвостиком. А может, и на семь миллиардов или ярдов, как у вас там говорят, когда пилят по-крупному.
«Даже так?»
— Вот именно. В оставшиеся восемь минут я могу продолжить рассказывать о себе, а могу поделиться эксклюзивом о вас и о вашем будущем. Вам выбирать.
Я не поверил своим ушам: он выбрал себя! Он имел шанс заглянуть, хоть и на чуть-чуть, в бездну — в Меня, но его больше заинтересовала банальнейшая судьба зауряднейшего из лукраедок.

Сегодня я буду апдейтом Распутина. Для вхождения в образ я не чищу зубы, не причёсываюсь, не бреюсь. Я плотоядно улыбаюсь, когда ко мне подкатывает очередное головоногое. Иди сюда, милая! Не бойсь, не бойсь. Ещё неизвестно, кто из нас должен больше бояться; если б ты могла видеть себя изнутри так, как я тебя вижу, ты бы просто обдристалась от ужаса и в придачу навсегда осталась заикой!
Но что-то у них опять там стряслось. Мне явлен голубоглазый блондин, который органически смотрелся бы в эсэсовской форме, но нынешние лукраедки делают карьеру в другой конторе — и потому он носит синий костюм с маленьким таким значком на лацкане пиджака. Блондина интересует, что случилось с каким-то там Никаковским. Исчез Никаковский, исчез бесследно. Его похитили? Где его держат? Или он сам куда-то навострил лыжи?
А теперь уже я допрашиваю блондина. Мне надо понять, чем сгинувший так Родине/истории ценен. Он казначей региональных или отраслевых финпотоков? Особо ценный сексот? Двойной — тройной — четверной агент? Какие у него были мотивы исчезнуть?
Но расколоть обладателя значка — задачка не из простых. Никогда не знаешь, лжёт такой или нет. Обычно лжёт, но иногда и не лжёт, иначе всё было бы слишком просто. Ну и я тебе скажу полуправду, вернее, только правду, но далеко не всю, чтоб ты и впредь пребывал в тонусе.

Новый день принёс мне радость знакомства с новой порцией лукраедок. Если мы назовём самого первого из них Гнусовым, мы ошибёмся не сильно. Он пока даже не губер, он вицик — вице-губер по силовому блоку, он мало кому известен, но в нужный момент может быть извлечён из мешка рукой профессионального манипулятора и предъявлен потрясённой, неистово аплодирующей публике в качестве Того Самого, единственно необходимого, возможного и достаточного. И конечно, ему хочется знать, скоро ли произойдёт это столь долгожданное для всех событие, и нельзя ли его как-то ускорить. Такая тяга к знаниям не может не внушать мне дополнительного почтения.
Ну что, Крокодайло, давай, братец, подключайся, это по твоей части. Я и так уже половину твоих вопросов на Ник-Сона перекинул.
К счастью для всех присутствующих, Крокодайло сегодня в форме, да не просто в форме — в ударе! Пациент выходит от меня довольным, он сам чувствует, что идёт на поправку.
«Власть притягательна как член для членососов» — это именно про таких маньяков когда-то было мною прокаркано.

А ночью мне опять явилась Сикстина. Да, ко мне на приём, строевым шагом, разве что только честь отдавать не стала. Она была ещё прекраснее, чем тогда, прекраснее, чем, наверное, кто-либо из когда-либо рождённых, кроме Машки опять же. Она снова что-то говорила мне, и снова я ничего не слышал. Должно быть, слух мой слишком груб, чтоб различать её божественный голос, или, скорее, уши мои до сих пор забиты остатками пропагандистской лапши. Тогда она знаками, как глухонемому, продиктовала мне: ЛУКРАЕДКИ. А я и сам уже понял, кто захватил эту землю у народа-бого…, ан, нет, теперь — рогоносца, кто впился в неё словно упыри, оставляя взамен отсосанного и отгрызенного лишь терриконы помёта да гирлянды незаживающих язв.

Пока только я провижу, куда норовит в очередной раз занести нас нелёгкая, и значит, только я пока и могу попытаться подставить ей ножку. Непросто будет вмешиваться в ход истории из моего нынешнего затейливого положения, но, не вмешавшись, не выяснить, что сильнее: проклятье, нависшее над этой землёй, или псих, прикованный за ногу к ней же.
И сделаю-ка я вот что, если никто не против. Выберу из двух более или менее адекватных лукраедок (должны ж там найтись такие!) из числа Приближённых К Телу одного и объявлю его настоящим тайным наследником. Если его тут же сожрут, останется второй — запасной — претендент из парочки адекватных, если же вознесут — то ход истории сменит направление со «всё ниже и ниже» на «помаленьку, но выше». Даже если этот лукраедка хоть на йоту менее лукраедист, чем нынешний Главный, даже если курс при нём хоть на румб сдвинется в сторону от камикадзе-курса на зельбстфернихьтунг и тотальное мракобесие, которым мы несёмся сейчас полным ходом, это уже будет что-то.

«Давай спросим ещё раз, но по-другому: может, смысл вопроса от него ускользает? После Главного Лукраедки Главным Лукраедкой будет кто?»
Какие-то они прям отмороженные тут, как будто не боятся, что я вот сейчас возьму и наложу на них родовое проклятие. Может, думают, что цепь мне в этом помеха? Но у меня и в самом деле не получается им ничего такого непоправимого напророчить, и цепь здесь совершенно ни при чём.
— Господин Послевовин.
Ой, больно, когда тебя тычут в печень чем-то твёрдым и острым. Я их так возбудил ответом?
«А точнее?»
— Вовин жил, Вовин жив, Вовин будет жить! Он с нами навсегда, наш любимый Петропал Петропалыч, вы разве ещё не поняли?
Если не поняли — вот вам моя улыбка, пусть и не очень весёлая.

«Надо, надо, надо работать!» — просвещает меня Лукраедка Первый, когда я закидываю свободную ногу на стол, всё же обслуживши первых четырёх клиентов. Сегодня он на удивление не обидчив и готов делиться со мной и энергией, и знаниями, несмотря ни на какие мои враждебные происки.
— Всё, работалка перегрелась.
«Ладно, понимаю, ждём. А скажи по дружбе, когда мне майора дадут?»
Это такая типа проверка.
— Сначала надо получить капитана.
«Ну хорошо, — усмехается лукраедка. — А капитана когда дадут?»
— Скоро. Очень скоро. Когда Луна, влекомая Сатурном, зайдёт за Марс, затянутый Луной.

— Сегодня не работаем.
«Как не работаем?»
— У меня шаббат.
«Ты разве еврей?»
— Я еврей по субботам.
«Но сегодня четверг».
— А для меня — суббота.
«Если не работаем, значит, и не едим».
«Ну разве это не логично?» — вклинивается в нашу вполне себе дружескую беседу Лукраедка Второй, то есть лукраедка логически мыслящий.
— А вы вот едите?
«А как же!»
— И как вы работаете?
«В смысле?»
— Что у вас за работа?
«Мы обеспечиваем твою безопасность».
Смысла в такой работе, очевидно, немного, как и во всей так называемой деятельности вида лукраедок в принципе. Если не считать смыслом подавление инакомыслия во всех инакомыслимых формах.

Что-то человеческое сохранилось ещё в этом лукраедке. Желание сказать «нет» — это так нормально, — и это станет критерием, позволяющим отделять нас от них. Более подробно с этим и с другими критериями можно будет ознакомиться в моём основополагающем, фундаментальном труде «Основы лукраедства». Или «Введение в лукраедство». Лукраедение — так станет называться наука о лукраедстве, и вряд ли эта наука будет точной: скорее, это будет нечто по линии неестествознания. Бумагу мне! Бумагу! И булавку! Булавка тоже нужна для дела: чтоб приколоть очередного лукраедку к позорному истории столбу, и потом его уже сушёненьким, в позе зародыша — или выставившим вперёд как бы для защиты свои задние и передние лапки, — переправить в мою коллекцию, в мою кунсткамеру, в моё собрание лукраедок! И именно что булавку — не на карандаш же их, тварей, накалывать!
Интересно, конечно, было бы подвергнуть лукраедку вскрытию, а того лучше — вивисекции, чтобы точно представлять себе, что и как там у него внутри расположено. Не факт, что он укомплектован хоть чем-нибудь кроме желудка, кишечника и желчного пузыря. Но как его вскрыть — такого всего из себя неприступного? Разве что ножкой кровати попробовать? А если вскрытие ничего любопытного не покажет? Да ещё товарищи, оставшиеся недовскрытыми, ввиду такой моей любознательности кипеш поднимут? Ну нет, не будут же они закрывать такую кормушку из-за одного вскрытого лукраедки! Чего, скажут, с него, с психа, взять? Сам, скажут, виноват, товарищ лукраедка, утратил бдительность, дал себя развести, позволил себя усыпить и вскрыть.
И ещё одну научную дисциплину мы начнём параллельно осваивать и описывать, назовём же её сопролюд — в честь людей, имеющих силы сопротивляться.

Крокодайло! Крокодайло! Ну эфиоп же твою прабабушку! — как вот так же в сердцах говаривал Александр Сергеевич. Опять не дозовёшься! Стоило только похвалить… Ник-Сон (ну не Господа же по таким пустякам отвлекать)! Ник-Сон, здравствуй, братец. Здравствуйте, шеф. Вопрос слышал? Вопрос понятен? Да чего уж понятнее. Вопросы их не страдают разнообразием. Тогда жду с ответом. Сколько времени у меня на ответ? Как обычно, когда меня начнёт раздирать смех и я не смогу уже больше закатывать глаза, пыхтеть и надувать щёки, продираясь через пространственно-временной континуум, ты должен появиться с решением. Разрешите исполнять? Вот солдафон. Выполняйте.

Ох я, гой еси — и не добрый я, да и уж не мо́лодец. Я — недобрый немо́лодец — не проникся, не свыкся, не внял ни намёкам как будто бы дружеским, ни советам угрюмо настойчивым, ни угрозам уж совсем недвусмысленным.
Итог закономерен: теперь придётся жить с цепочкой на ноге и парой лукраедок — злым и добрым — на шее — или бежать отсюда, что представляется задачей не тривиальной. Да, влип, Нострадамус новоявленный, по самый гиппокамп.
Но Ты, наделивший меня пророческим даром, ну хоть Ты напророчь мне что-нибудь про меня самого! Я решительно не вижу себя в послезавтрашних дне и ночи, через год, через десять лет, ну разве что через столетие — и то в виде памятника. Памятников. Памятников и мощей — по ракам да реликвариям. И сувениров, конечно.

«У вас полчаса на всё про всё. Через полчаса вы должны сидеть вот здесь выбритым, сытым и радостно улыбаться».
Раз должен, значит буду сидеть сытым, выбритым и накрашенным. И улыбаться, как ни в чём не бывало. Вот здесь — это значит в закутке — там, за ширмочкой. Там одно кресло — надо полагать, моё, так как оно соседствует всё с той же оконной решёткой, — противостоит четырём другим. Ведь я же не блудник какой-нибудь вавилонский — в постели клиентуру принимать. Между креслами — столик, на котором — ой-ля-ля! — благоухает мой завтрак. Ожил он, хавку почуяв! Условия просто сказочные по сравнению с тем, что сумела сохранить моя память, но лучше б не сохраняла.