Из бездны, недоступной нашим лотам,
Взмывают в небо сотни юных солнц,
Омытые на дне морей бездонных.

Вот об этой особенности моего ума заставили меня пожалеть прочитанные страницы Гонкуров. Вероятно, ознакомившись с ними, я мог бы заключить, что жизнь учит не слишком ценить прочитанное и показывает: то, что расхваливает нам писатель, немногого стоит, но я совершенно так же мог сделать и другой вывод, что чтение, напротив, учит нас понимать истинную цену жизни, цену, которую мы не сумели должно определить, и только лишь благодаря книгам понимаем, сколь велика она.

…величайшие наши страхи, равно надежды, быть может, выше наших сил, но в конце концов мы преодолеваем одни и осуществляем другие.

… зачастую другие люди лучше осведомлены о нашей жизни, чем мы полагаем…

Женщина, которую мы любим, редко справляется с нашими потребностями, и мы ее обманываем с другой, которую не любим.

Там, где жизнь замуровывает нас в глухую стену, разум прорубает окно, ибо, если и не существует лекарства от неразделенной любви, можно все же избавиться от страдания, всего-навсего делая выводы из его уроков. Разум не знает безысходности.
Так и мне следовало смириться – поскольку все, что длится какое-то время, неизбежно обобщается, а дух обладает способностью к саморазрушению – с мыслью, что даже самые дорогие писателю существа всего-навсего позировали ему, как модели позируют художнику.

Логика страсти, даже если она служит справедливости, никогда не убеждает того, кто этой страстью не охвачен.

С детства я жил без забот о грядущем, уже тогда составив о себе, да и о других, определённое представление, - и тут впервые заметил, глядя на метаморфозы во всех этих людях, сколько прошло для них времени; я был потрясён откровением, что столько же прошло для меня.

В действительности же всякий читатель читает прежде всего самого себя. А произведение писателя - не более чем оптический прибор, врученный им читателю,  позволяющий последнему различить в себе самом то, что без этой книги он, вероятно, не смог бы разглядеть.

У разума тоже есть свои пейзажи, созерцание которых возможно лишь в течение какого-то времени.

Красота образов находится за пределами вещей, красота идей — перед ними. Так что первая перестает нас восхищать, стоит этим вещам попасть в поле нашего зрения, а вторую мы осознаем лишь тогда, когда их минуем.

Жизнь намного сложнее, чем об этом принято говорить, обстоятельства — тем более.

Ибо способность выдавать идеи, методы и особенно усваивать их во все времена встречалась гораздо чаще, в том числе и у творческих людей, чем хороший вкус, но особенно распространилась с тех пор, как, подобно снежному кому, стало расти количество литературных журналов и газет (а вместе с ними и лжепризвания писателей и художников).

Когда мы изучаем некоторые периоды Древней истории, нам странно бывает понять, как люди, сами по себе не злые, безо всяких угрызений совести принимали участие в массовых убийствах, в человеческих жертвоприношениях, что, по всей вероятности, казалось им совершенно естественным.

«Черт возьми, звук этих сирен — просто настоящий «Полет валькирий»! Чтобы услышать Вагнера в Париже, нужно было дождаться прихода немцев».

Я напрасно ходил на обеды в лучшие дома, я не видел других гостей, потому что, когда мне казалось, что я смотрю на них, в действительности я делал рентгеновский снимок.

"Это старина Бальзак, я заучиваю его наизусть, чтобы стать достойной своих дядюшек, — «Златоокая девушка»".