Тихий Дон

[Он] до этого выходил за ворота, вглядывался вдоль улицы, но серая дорога, промереженная зарослями игольчатой колючки, была наголо вылизана безлюдьем.

Иди к черту, олух царя небесного!

-Чего же ты с них возьмешь? Ты им мочись в глаза, а им все — божья роса

- «С лица красивенький»… — косноязычил он. — Что, ты с его морды урожай будешь сымать, что ли?..

-думал Гришка неясные думки, пытался и не мог поймать увиливавшие от сознания скользкие шматочки мыслей

Отравленная бабьим неусыпным горем, разматывалась пряжа дней.

Получил от отца деньги. Поругивает в письме, а мне ни крохотки не стыдно. Знал бы батя, что у сына подгнили нравственные стропила...

- и хутор прижух в поганеньком выжиданьице

- Не лазоревым алым цветом, а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным цветет поздняя бабья любовь.

Плохая воля все-таки лучше хорошей тюрьмы.

Москва-она слезам не дюже верит. Живы будем - ишо наживем, - уговаривал гундосый старик приятеля.

....И в кого он такой кобелина выродился? Неужели в меня? Пантелей Прокофьевич перестал отёсывать топором березовый ствол на дрожину, поглядел на сутулую спину уходившего сынки и, наскоро порывшись в памяти, вспомнил, каким сам был смолоду, решил: «В меня чертяка! Ажник превзошёл отца, сучий хвост! Побить бы его, чтобы сызнова не начинал морочить Аксинье голову, не заводил смятение промеж семьёй. Да как его побить-то?»

С сильными не борись, а с богатыми не судись, а вы и сильные и богатые.

Следить и доносить уже начинают, на этом строится новая власть.

Позапрошлый год в Каменскую на суд вызывали, а батя догадался – успел помереть. Отписали бумагой, что в живых его нету.

Только монархия может спасти Россию. Только монархия!

Мелькнула жизня, как летний всполох.

"А то ить мы, знаешь, как? Пока под сердце не кольнёт-ходим и округ себя ничего не видим"

"Станет ли женщина смолоду плакать оттого, что за сердце схватит случайное воспоминание?"