Можно ли услышать течение дней? Не музыку, голоса, гудки автомобилей, а невозвратимое неуклонное течение твоей единственной неповторимой жизни? В семьдесят пять лет все становятся философами. Все старые дураки, сумевшие дожить.

Не зря кто-то из великих сказал, что старость - это бестактность природы

Люди делают в жизни массу глупых и неприятных вещей только ради условных приличий, неизвестно кем придуманных.

Возлюбленный город, как возлюбленный человек, - единственный на всю жизнь.

Человек в горестную минуту имеет право быть самим собой.

В детстве мир кажется дружелюбным и веселым, потому что тебя любят просто так, любят и всё.

Всё бросить не страшно, страшно остаться и никогда не узнать, чего ты достоин на самом деле.

Все-таки память – странная штука. Столько событий произошло в стране за те десять лет – развенчали Сталина, реабилитировали несправедливо осужденных, построили новые станции метро, полетели в космос – а помнится лето на даче, домашний Новый год с Диной-Снегурочкой и мандаринами в серебристой фольге, какие-то шарады, посиделки, пирожки с капустой.

Очень страшно было принять родной дом без мамы, без её незаметной, как воздух, любви.

Если я не за себя - то кто за меня? - Гилель, - между прочим, слыхала про такого? - две тысячи лет назад сказал!

Почему книгу? Да потому, что в книгах существовала интересная жизнь! Пусть временами страшная или грустная, но упоительная живая жизнь с приключениями, страданиями и любовью.

Возлюбленный город, как возлюбленный человек, - единственный на всю жизнь.

Все возможно, как оказалось, Господь Бог не устает затевать сюрпризы, остается только понять: тебя одарили на этот раз или опять огрели по лбу.

Покой – это горное озеро глубоко внизу, среди зарослей бамбука, прозрачное, как воздух, озеро, так что с высоты видны тени водорослей и стаи мелких рыб. И тишина, звенящая от стрекоз. И облака под ногами.

А все остальное – обязанности и воля нести их на себе до самого конца.

Что было потом? Какая разница, что было потом! Она просто плыла по воздуху, как на увиденных много позже картинах Шагала, парила и утопала, не думая о маме и учебе, не чувствуя голода и жажды, она считала минуты и часы до встречи и, даже уже встретившись, уже дыша его дыханием, продолжала считать – еще день, и еще, и еще…

Человек в горестную минуту имеет право быть самим собой.

Лучше опираться в жизни на чужую мудрость, чем на собственную неопытность, не правда ли?

Человек не ценит самых главных людей в своей жизни, пока не потеряет.

Гордиться можно чем угодно, было бы желание.