Don Quijote

...мужа неверной жены, хотя бы он ничего и не знал и не давал повода к тому, чтобы его супруга вела себя неподобающим образом, и хотя бы он бессилен был отвратить несчастье, ибо случилось оно не по его беспечности или оплошности, непременно станут называть и именовать оскорбительными и позорными именами, и люди, осведомленные о распутстве его жены, в глубине души сознавая, что он не по своей вине, а по прихоти дурной своей подруги попал в беду, со всем тем станут смотреть на него не с жалостью, но с некоторым презрением.

«Благоразумие вашего неблагоразумия по отношению к моим разумным доводам до того помрачает мой разум, что я почитаю вполне разумным принести жалобу на ваше великолепие». Или, например, такое: «...всемогущие небеса, при помощи звезд божественно возвышающие вашу божественность, соделывают вас достойною тех достоинств, коих удостоилось ваше величие».

Над подобными оборотами речи бедный кавальеро ломал себе голову и не спал ночей, силясь понять их и добраться до их смысла, хотя сам Аристотель, если б он нарочно для этого воскрес, не распутал бы их и не понял.

Догадка эта волновала меня и усиливала во мне желание добиться точных и достоверных сведений о жизни и чудесных приключениях славного нашего испанца Дон Кихота Ламанчского, светоча и зерцала ламанчского рыцарства, первого, кто в наш век, в наше злосчастное время, возложил на себя бремена и обязанности странствующего воина, долженствовавшего заступаться за обиженных, помогать вдовам и оказывать покровительство девицам, тем отягощённым собственным девством особам, что, зажав в руке хлыст, разъезжали на иноходцах по горам и долам; в старину, и правда, были такие девы, которые, прожив до восьмидесяти лет и ни одной ночи не проспав под кровлей, ухитрялись, если только их не лишал невинности какой-нибудь недобрый человек, какой-нибудь разбойник с большой дороги или чудовищный великан, сходить в гроб такими же непорочными, как их родительницы.

— Свобода, Санчо, — величайшее из всех благ, какие небо даровало людям. С ней не могут сравниться все сокровища, таящиеся в недрах земли или в глубинах моря. Ради свободы, как и ради чести, можно и должно рисковать жизнью. Напротив, плен — худшее из всех зол, постигающих человека. Ты видел, Санчо, пышный прием, оказанный нам герцогом. Так вот: среди всей этой роскоши и изобилия, сидя за столом, ломившимся от лакомых блюд и тонких вин, я иногда — так мне казалось — терзался муками голода и жажды. Ибо я не мог свободно и непринужденно наслаждаться всеми этими благами. Чужой хлеб всегда горек, и обязательства, налагаемые благодеяниями и милостями, — тяжкие оковы для возвышенной души. Счастлив тот, кому небо послало кусок хлеба, за который он не обязан никому, кроме самого себя.

Но, устремляясь к славе, мы не должны переступать границы чести и добродетели. Поражая великанов, мы должны истреблять гордость, великодушием побеждать зависть, самообладанием преодолевать гнев, воздержанностью к пище бороться со склонностью к обжорству, неустанными скитаниями – с леностью. Вот в чем, Санчо, можно снискать себе высшие похвалы, всегда сопутствующие доброй славе.

– Все это так, ваша милость, – возразил Санчо. – Но я попросил бы вашу милость разрешить одно мое сомнение.

– В добрый час, – сказал Дон Кихот. – Говори, я тебе отвечу, как смогу.

– Скажите, мой сеньор, – начал Санчо, – что важнее: убить великана или воскресить мертвого?

– Конечно, воскресить мертвого, – ответил Дон Кихот.

– Тут я вас и поймал!! – воскликнул Санчо. – Итак, воскрешать мертвых, исцелять слепых и хромоногих, возвращать здоровье больным – значит совершать такие деяния, перед славой которых меркнет слава величайших подвигов всех странствующих рыцарей на свете.

– Я вполне с тобой согласен, – ответил Дон Кихот. – Но какой же вывод отсюда ты хочешь сделать?

– А такой, – возразил Санчо, – что нам с вами нужно сделаться святыми. Тогда уж мы наверное достигнем доброй славы, к которой мы стремимся. Знаете ли, сеньор, – вчера или третьего дня произвели в святые двух нищих монахов. И вот теперь считается большим счастьем прикоснуться к железным цепям, которыми они опоясывались. Эти цепи теперь в большем почете, чем меч самого Роланда. Так что, мой сеньор, куда выгоднее быть смиренным монахом любого ордена, чем странствующим рыцарем.

– Вот это верно, – ответил Дон Кихот, – но не все могут быть монахами. К тому же рыцарство также религиозный орден, и среди рыцарей есть святые.

– Неужто? – сказал Санчо. – Однако я слышал, что монахов на небе больше, нежели странствующих рыцарей.

– А это потому, что монахов больше, чем рыцарей.

...ведь не всякая красота вызывает любовь, иная радует глаз, но не покоряет сердце, если бы всякая красота вызывала бы любовь и радовала бы сердца, следовало бы великое сметение и так бы сбились с толку чтобы не могли бы ни на чем остановиться, потому что если бы количество прекрасных предметов бесчисленно, то и желания должны быть бесчисленные и судя по-тому, что я слышала, истинную любовь нельзя делить и она должна быть свободной и не вынужденной, если же это так, а я думаю это так, то как же вы можете требовать, чтобы я насиловала свою волю, только по-тому, что вы говорите, что любите меня...