Ногти

... изнасилование — это тот же самый половой акт, с той разницей, что первые минуты женщина не очень хочет.

Опыт подсказывал, что женщине не нужно затыкать рот. Достаточно заткнуть пизду.

... я рождался с такими трудностями, что доктора в один голос сказали: «Ебанутым будет!»

...приходилось признать, что все его великорусское кликушество, экстравагантность, парадоксальность — только части хитрой, тщательно, до мелочей просчитанной игры.

У немцев две крайности: Гёте и гетто.

Я дважды выстрелил в ефрейторскую грудь. Он умер, как и жил – в бессознательном состоянии.

Лейтенант Сережа растерянно спросил:
– Ваш труп?
– Моей жены.

Путь мой неведом, я бреду дальше чем на х*й.

– Вот, – сказал дядя Вася, и голос его странно задрожал, – а сейчас мы отправимся туда. Знаешь куда?
Анатолий увидел, как в глазах дяди Васи вспыхнули нежно-голубые зигзаги.
– Куда? – шепотом спросил он.
– Куда, куда?! – страшно и торжественно закричал дядя Вася. – В Жопу Труда!

За утренним чаем отравился коржиком и сам себя возненавидел. Отравиться коржиком мог только очень дурацкий человек. Выродок. Я бы даже врачу постеснялся сказать, что отравился коржиком — продуктом, похожим на имя чешского принца из сказки про какую-нибудь Златовласку.

Наш ум подобен кривому зеркалу, где отражаются сплошные иллюзии.

Не называй меня Николаем Георгиевичем! Отчество, как и лишний макияж, старит.

А я блестяще-таки учился. Я был в классе первый ученик. На уроках мог смеяться, бегать по партам, хулиганить и пакостничать – мне все прощалось. Учителя только говорили:
– Иди лучше в коридоре погуляй, не мешай менее способным детям заниматься.

В том, что я убью Григоренко, я не сомневался. Он давно подписал себе смертный приговор, а теперь всего-навсего пришло время привести его в исполнение. На клетчатом листке, позаимствованном из обыкновенной ученической тетради – на обложке таблица умножения, – я набросал список голубиных злодеяний. Чтобы слабоумное пернатое проявило интерес к списку, насыпал на лист свежее просо.

Он был настоящий псих - тот, кто сидел в моем горбу, и настоящий урод. Каждая секунда его жизни заполнялась адовой мукой, о которой ему приходилось молчать - у него отсутствовал язык. Я знаю,что он не смог бы жить вне меня - у него от рождения не было кожи. Он играл голыми, мясо на костях, пальцами - так он общался - и это тоже причиняло ему чудовищные страдания. Но, жаждая поведать миру о них, он превозмогал болью боль. И это были слезы высшей пробы.

Зрение ушло из глаз, но наладился умственный контакт с воображаемым музыкантом из горба.Он подхватил мелодию, повел руки, и залежи моей грустной жизни брызнули новыми звуками, потекли через пальцы на клавиши спинномозговой сонатой.

Он точно окунал руки в клавиатуру,а потом выполаскивал из стороны в сторону. Получалось очень красиво.

Я помню, какие были в тот вечер вымершие улицы. Фонари светили затонувшей глубинной зеленью, как битое стекло, мерцал снег, и от его толченого острого блеска мне делалось особенно тревожно.