Этот дом мог стать его, достаточно лишь сказать «да». Странно, прежде он никогда даже в мыслях не представлял себе, что купит дом, потому что никогда не видел таких денег, которые могли бы привести его к этой мысли. Теперь он может купить эту виллу и еще целый кусок побережья, однако чувство собственности никак не хотело водворяться в его сознании. Триллион долларов. С тех пор как он попал в эту часть вселенной по ту сторону всякой материальной необходимости, казалось, что весь мир превратился в игровую площадку. Он мог делать все, что хотел, но и разницы, казалось, больше никакой не было. Неважно, сколько денег он истратил, его состояние от этого не уменьшалось.

Как он мог рассматривать что-то в качестве собственности, если он не работал, ничего не сделал, ничего не достиг? «А если, – размышлял Джон, – я превращусь сейчас в дерьмо, какого полно кругом, и если почувствую себя в какой-нибудь лавке обиженным, тут же куплю всю фирму, чтобы выгнать с работы этого продавца».

Позднее, на контроле в аэропорту Дж. Ф. Кеннеди, Джон заметил, как по-другому чувствует себя и как по-другому с ним обращаются – просто потому, что он одет в дорогой костюм. Служащие заговаривали с ним вежливо, почти заискивающе. Таможенники верили, что ему нечего декларировать. Другие пассажиры поглядывали уважительно и, казалось, задавались вопросом, кто это такой.

– Встречают по одежке, – сказал Эдуардо, когда Джон поделился с ним своими наблюдениями.
– Так просто? – удивился Джон.
– Да.

– Но – ведь так мог бы каждый! Купить себе действительно хороший костюм. О'кей, тысяча долларов – большие деньги, но если подумаешь, сколько люди тратят на машины…

Эдуардо только улыбнулся.

И вот в классическом темно-синем двубортном костюме, белоснежной рубашке и галстуке в сдержанную полоску, в блестящих черных туфлях – таких тяжелых и твердых, что каждый шаг отпечатывался с мощным звуком, – он видел, что не только уместен в этом окружении, но даже сам излучает некое сияние, хорошо заметное в зеркале. Он мгновенно превратился в победителя, в бесспорно важную персону. Джон взглянул на жалкую кучку своих старых лохмотьев и понял, что уже никогда больше не наденет их на себя. В этом было что-то магическое – носить такие костюмы. Он чувствовал себя полубогом, и это чувство опьяняло его. Оно грозило наркотической зависимостью.

И я убежден, что именно поэтому ваше состояние росло и росло и все еще имеется в наличии, тогда как многие другие состояния исчезли. Их владельцы имели не так много времени – лишь собственную жизнь. Им приходилось идти на риски. Они хотели что-то иметь со своих денег… Ничего подобного не было в нашей семье. Нам не приходилось идти на риски, напротив, мы избегали их. Мы не хотели воспользоваться частью этих денег, поскольку они были не наши. И у нас было время, неизмеримо много времени и священная миссия. – Кристофоро Вакки покачал головой. – Нет, я не думаю, что это смог бы сделать любой. Я думаю, это случай единственный в своем роде.

– Вернуть людям будущее. Именно я? – Джон вздохнул. Вот и цена всем этим видениям и предвидениям грош. Естественно, в наши дни будущего нет ни у кого. Неизвестно пока лишь то, от какой из многих напастей человечеству придется погибнуть. А то, что оно погибнет, вопрос решенный. Дело лишь за выбором оружия: страх перед атомной войной в последние годы вышел из моды – может, и ошибочно, – зато подскочили акции новых эпидемий – СПИДа, эболы, коровьего бешенства, – не забыть еще озоновые дыры и расширение пустынь, и, как стало слышно, на исходе оказалась питьевая вода. Нет, действительно нет никаких оснований заглядывать в будущее. И он, Джон Сальваторе Фонтанелли, не составляет здесь исключения. Скорее наоборот: в то время как его ровесники сумели позаботиться хотя бы о своем ближайшем будущем, обзаведясь домом, семьей и обеспечив себе стабильный доход, он день не знает, как дожить, и отодвигает подальше даже те события, которые лежат в ближайшем будущем: например, внесение платы за квартиру. Действительно, если найдется кто-нибудь, менее подходящий на роль искателя утраченного будущего для человечества, то Джону было бы интересно взглянуть на этого типа.

На него производило сильное впечатление, когда он видел Сару у мольберта – священнодействующую в перепачканном красками халате, с напряженным лицом. Вечерами они ходили в прокуренную пивную в Гринвич-Вилледж, где она говорила с другими художниками об искусстве и коммерции, а он не понимал ни слова, что его также впечатляло и внушало ему чувство, что наконец-то он приобщился к настоящей жизни. Правда, друзья Сары совсем не собирались приобщать к своей жизни этого приблудного юнца. Они презрительно усмехались, когда он пытался вставить в беседу и свое слово, не слушали его или закатывали глаза, если он задавал вопросы: для них он был не более чем любовником Сары, домашним животным, следующим за ней по пятам.