По правде говоря, мне было стыдно. Я оказался вдруг чем-то вроде ангела из сказки и, войдя в убогое жилище бедняка, вернул на час зрение слепому, вернул только тем, что, способствуя спасительному обману, все это время беззастенчиво лгал, тогда как на самом деле я, жалкий торгаш, пришел в этот дом, чтобы выманить несколько ценных гравюр.

Чувство у меня было такое, какое испытываешь, когда мчишься в санях по отвесному снежному скату, когда смертельный страх как-то сладострастно сочетается с опьянением от быстроты и когда, вместо того, чтобы затормозить, отдаёшься падению с хмельным и в то же время сознательным безволием.

Понимаете ли вы, что это значит: быть врачом, знать всё обо всех болезнях, чувствовать на себе долг помочь, как вы так основательно заметили, – и всё-таки сидеть бессильно возле умирающей, знать и не иметь силы, знать только одно, только эту ужасную истину, что помочь нельзя. <...> Я... Я только одного не понимаю: как люди умудряются не умереть вместе с больными в такие минуты.

Когда хочешь, чтобы тебе помогли, то нечего вилять и стараться что-нибудь утаить.

Загадочные психологические явления неодолимо притягивают меня; они волнуют меня до безумия, и я не могу успокоиться, пока мне не удастся разгадать скрытую в них тайну. Люди со странностями могут зажечь во мне жажду узнать их.

“Она была не в силах ни читать, ни чем-либо заниматься, страх, точно злой демон, не давал ей покоя.”

“Сытость раздражает так же, как голод, и от надежной, устоявшейся жизни Ирену потянуло к приключению.”

...Обычно мужчины лишь пресными шутками и невинными любезностями почтительно отдавали дань её красоте, по-настоящему не ощущая в ней женщины.

Она испугалась, и вместе с тем ощутила сладостную жуть, сопутствующую всякому страху.

...ведь любое оружие всегда придает физически слабому человеку известную уверенность.

...как изменчиво для мужчины лицо девушки, женщины, ибо чаще всего оно лишь зеркало, отражающее то страсть, то детскую прихоть, то душевное утомление, и расплывается, исчезает из памяти так же легко, как отражение в зеркале; поэтому мужчине трудно узнать женщину, если годы изменили на ее лице игру света и тени, если одежда создала для нее новую рамку.

Она достигла того критического возраста, когда женщина начинает раскаиваться, что всю жизнь была верна мужу, которого в сущности никогда не любила, и когда пышный закат ее красоты еще позволяет сделать выбор: быть только матерью или еще раз – в последний – быть женщиной.

Страх хуже наказания.

Мне кажется, если бы ты позвал меня с моего смертного одра, у меня явились бы силы встать и пойти за тобой.

Никто не говорил ни слова, уличный шум заполнял молчание.

...где-нибудь кончается долг... там, где предел нашим силам, именно там...