Двум смертям не бывать

Ты как-то всегда умел плыть — нет, не против течения, — а плыть туда, куда нужно именно тебе. Этому умению я когда-то тоже завидовал… сейчас, наверное, нет. Сейчас я хочу научиться, пусть поздно, но все же самому управлять своей судьбой. Как бы немного мне ни осталось

Эдгар и тот не пришел. А мальчишка, похоже, наплевал и на отца, и на возможную немилость.
Глупый мальчишка, так и не выросший из глупых идеалов.

…Прижаться еще теснее казалось невозможным — но они пытались, словно желая раствориться друг в друге.

Эдгар вернулся под утро. Девушка оказалась опытной и искусной, и оставалось только надеяться, что и он сам не ударил в грязь, гм, лицом. Впрочем, Эдгар был уверен — рыженькой оказался интересен не столько он сам, сколько что кроется у чужеземца под одеждой. Оставалось надеяться — девушка оставит его в покое, удостоверившись, что раздетым чужак в общем-то ничем не отличается от ее сородичей

Говорят, некоторым нравится валяться в постели, пока вокруг суетятся домашние. Но когда каждый день приходится топить печь, носить воду и готовить еду, невзирая на недомогание, как-то быстро становится ясно, что лучше быть здоровым

— Но чтобы можно было любить детей — нужно любить больших и сильных мужчин. Чтобы потом рождались дети, нуждающиеся в любви.

Белонские солдаты, как и все солдаты мира, бранью не ругались — они на ней разговаривали.

— Маленькая храбрая девочка.
— Я…
— Храбрая, не спорь. — Он коснулся пальцем губ. — Быть честным с собой — все равно, что встать нагишом перед чернью. Страшно. Куда проще, когда решают за тебя, чьи цвета носить и кого убивать. Решают, как
как надо.

Больше всего хотелось напиться и побыть одному, но было нельзя. Люди должны видеть своего господина спокойным и собранным. И не знать о том, что господин готов сойти с ума от собственного бессилия. Он ненавидел ситуации, в которых от него не зависело ничего. В бою, пусть даже заведомо безнадежном, можно драться. А сейчас оставалось только сидеть и ждать, чем все кончится. Рамон улыбался — темнота не имела
значения, улыбка слышна в голосе, — бросал какие-то ничего не значащие фразы и ждал.

— Неужели тебе настолько все безразлично?
— Нет. Но когда не можешь ничего изменить, остается только ждать. Если хочешь — молись.

Низкие, тяжелые, с круглыми, словно надутыми изнутри боками, суда настолько отличались от его фантазий, что юноша почувствовал себя обманутым.
— Это плавает? — протянул он, разглядывая огромные просмоленные борта.
— Иногда тонет, — хмыкнул Рамон.

— Тогда почему наши ученые не заметили то, что, как ты говоришь, неоднократно замечали ваши?
Хасан пожал плечами:
— Может быть, дело в том, что наши ученые искали ответ, а ваши полагали, что уже знают его?

…Рамон поднялся из-за стола, подошел ближе. Роста юноши были одного, и посмотреть сверху вниз не вышло, но было во взгляде что-то, отчего оруженосец шагнул назад. 

— Каждый решает это сам. Но я знаю, что не все равно. Я был горд службой у такого человека, как твой брат. Теперь мой господин — ты, и от тебя зависит, смогу ли я гордиться службой тебе.

…Но ты прав: люди смотрят. Я буду помнить об этом.