Избранное

Господь с вами, голубчик, спите себе.

Неужели я бросил все милое, дорогое, шел сюда тысячеверстным походом, голодал, холодал, мучился от зноя; неужели, наконец, я лежу в этих муках - только ради того, чтобы этот несчастный перестал жить?

Боль сильная, но что мне она теперь? Я уже не помню, не могу представить себе ощущений здорового человека.

Мне хочется остановиться, удержаться за что-нибудь, хоть за соломинку, но у меня нет и соломинки.
Лгу я, есть она у меня! И даже не соломинка, а быть может, что-то понадежнее, но я сама до того опустилась, что не хочу протянуть руку, чтобы схватиться за опору.

Мне кажется, что нынешняя война — только начало грядущих, от которых не уйду ни я, ни мой маленький брат, ни грудной сын моей сестры. И моя очередь придет очень скоро.

вы скажете, что я подражаю Диккенсу; помните: Сайлас Бег, литературный человек с деревянной ногой (в романе «Our common friend»)?

Маленькая слезинка упала с ее щеки на цветок, и это было самым лучшим происшествием в жизни розы.

Жить хочется. Хочется дышать, чувствовать, слышать, видеть; хочется иметь возможность хоть изредка взглянуть на небо, на Неву.

Мне хочется остановиться, удержаться за что-нибудь, хоть за соломинку, но у меня нет и соломинки.

Если он хочет заманить меня в западню, то или для того, чтобы убить, или... но если и убьет, все же развязка.

Ко многому привыкаешь.

Как случилось, что я, почти два года ни о чем не думавшая, начала думать, - не могу понять.

-Э, брат, кабы не люди… не сидели бы мы с тобою в будках этих, - говорит Василий.
-Что ж в будке… ничего, жить можно.
-Жить можно, жить можно! Эх, ты! Много жил, мало нажил, много смотрел, мало увидел. Бедному человеку, в будке там или где, какое уж житье! Едят тебя живодеры эти. Весь сок выжимают, а стар станешь - выбросят, как жмыху какую, свиньям на корм.

-Не талан-судьба нам с тобою век заедает, а люди. Нету на свете зверя хищнее и злее человека. Волк волка не есть, а человек человека живьем съедает.
-Ну, брат, волк волка ест, это ты не говори.
-К слову пришлось, и сказал. Все-таки нету твари жесточе. Не людская бы злость да жадность- жить бы можно было. Всякий тебя за живое ухватить норовит, да кус откусить, да слопать.

-Мы не можем сказать, чтобы нам было худо...

Мир-мир, по-моему, очень хорошая вещь уже потому, что в нем есть для нас молодая травка, солнце и ветерок. Да и велик же он!