Бремя страстей человеческих

– Я люблю тебя, Филип...
– Поздно!
Она [Милдред] разразилась душераздирающими рыданиями.
– Но почему? Как ты можешь быть таким жестоким?
– Наверно, я тебя слишком любил. Страсть перегорела без остатка. Самая мысль о близости приводит меня в ужас.

– Понятия не имею, откуда берется любовь, но, откуда бы она ни бралась, в ней-то все и дело, а если ее нет, нельзя ее вызвать ни лаской, ни великодушием, ни чем бы то ни было еще.

Пороки, страдания и жестокости этого мира она [ночная сиделка] принимала как должное; человеческие поступки не заслуживали в ее глазах ни похвалы, ни порицания.

Он хотел увидеть картины, которые знал только по фотографиям; в глубине души он верил, что Эль Греко владеет тайной, имеющей особое для него значение; ему казалось, что, попав в Толедо, он разгадает эту тайну.

Они [члены семьи Ательни] обладали одним качеством, которого он раньше не замечал в людях, – добротой... тут он столкнулся с безыскусственной добротой, простой и естественной, и он находил ее прекрасной.

[Глава 88. Филип в гостях у Торпа Ательни. Он познакомил Филипа с картинами Эль Греко. Филип был поражён...]

– Нельзя же требовать, чтобы одно и то же удовлетворяло и ваш рассудок и ваше эстетическое чувство.

...он с удовольствием слушал, как Ательни красочно и пылко описывает великолепие «Дон Кихота» в оригинале и романтическую, прозрачную, страстную музыку волшебника Кальдерона.

– Вам бы надо было научиться читать по-испански, – сказал он. – Благородный язык. Он не так слащав, как итальянский: итальянский – язык теноров и шарманщиков, зато в испанском языке есть величие; он не журчит, как ручеек в саду, а бурлит и вздымается, как могучая река в половодье.

Жизнь казалась непостижимой путаницей, полной противоречий. Люди спешили с места на место, подгоняемые неведомой силой; сущность происходящего ускользала от них; казалось, они спешат только для того, чтобы спешить.