Цитаты из книги Brief Interviews With Hideous Men

Общеизвестно, что очень трудно совершить добрый поступок и не желать, отчаянно, чтобы благополучатели узнали, что человек, совершивший для них поступок, — вы, и почувствовали благодарность, одобрение, и рассказали множеству людей о том, что вы для них «сделали», вследствие чего прослыть для всех добрым человеком.

Я хочу, чтобы ты попыталась меня понять. Да? Слушай. Я знаю, что я мрачный. Знаю, что иногда замыкаюсь в себе. Знаю, что тогда со мной сложно, да? Ладно? Но каждый раз, когда я мрачнею или замыкаюсь в себе, ты думаешь, будто я ухожу или готовлюсь тебя бросить, — вот это меня бесит. Вот это, что ты всё время боишься. Это изматывает. От этого кажется, что мне надо как бы скрывать своё настроение, а то ты тут же решишь, что дело в тебе, и я готовлюсь тебя бросить и уйти. Ты мне не веришь.

А я просто умираю от стыда. Даже не знаю, что сказать. Что сказать, если крикнул: «Победа Силам Демократической Свободы!», когда кончил?

Так что из этого ложь? Твердость или мягкость? Тишина или время?

Ложь в том, что есть либо одно, либо другое. Неподвижная парящая пчела движется быстрее, чем думает. Она в небе, и сладость внизу сводит ее с ума.

Он говорит позади тебя, смотрит на твои лодыжки, этот крепкий лысый мужчина: Эй, пацан. Они хотят знать. Ты тут на весь день или что вообще за дела. Эй, пацан, ты в порядке.

Все это время шло время. Нельзя убить время сердцем. Все требует времени. Чтобы замереть, пчелам приходится двигаться очень быстро.

Эй, пацан, спрашивает он, Эй, пацан, ты в порядке.

На твоем языке расцветают металлические цветы. Больше нет времени на размышления. Теперь, когда время вернулось, у тебя его больше нет.

Эй.

Нет времени и нет звуков, только кровь скрипит в голове.

«Кажется, я чувствую что-то очень важное, но не могу это описать – ты тоже это чувствуешь?» – такой вопрос без обиняков не для привередливых. Как минимум потому, что это угрожающе близко к фразе: «Я тебе нравлюсь? Пожалуйста, полюби меня», вокруг чего, как вы отлично знаете, строится 99 % межчеловеческих манипуляций, брехни и трюкачеств, и потому говорить подобное без обиняков считается даже непристойным.

[Здесь бы Кундера сказал «танцуют», и вообще он идеальный пример беллетриста, чья межстенная честность одновременно и формально безупречна, и полностью корыстна: классический постмодернистский ритор.]

Ни один мужчина не хочет знать, что его нюхает другой мужчина.

Все это время шло время. Нельзя убить время сердцем. Все требует времени. Чтобы замереть, пчелам приходится двигаться очень быстро.

...люди боятся в основном из-за того, что много думают.

Иногда нормально делать что-то страшное, не раздумывая, но не тогда, когда страшно как раз не думать. Не тогда, когда не думать – неправильно.

люди боятся в основном из-за того, что много думают.

Что от нее ожидают сексуальную раскрепощенность, независимость и решительность, и в то же время она все еще помнит старую дихотомию «уважаемая девушка или шлюха» и знает, что некоторые девушки позволяют использовать себя в сексуальном плане из-за обычной низкой самооценки, и все еще боится, что ее могут принять за такую же безотказную жалкую женщину.

Иногда надо просто следовать настроению.

Другими словами, они рефлексивно озабочены самопрезентацией.

Что мне страшно, вдруг я вообще не умею любить? Что я боюсь – может, я органически неспособен ни на что, кроме как преследовать, соблазнять и потом сбегать – окунуться с головой, а потом давать заднюю, – что я неспособен быть честным?