Сейчас-то я это понимаю, а тогда мне это и в голову не приходило, что я годами не вылезал из своего кокона горя и самокопания, и за этой своей аномией, за ступором, апатией, замкнутостью и сердечными терзаниями я упустил множество повседневных, маленьких, незаметных проявлений доброты; и даже само это слово, доброта, напоминало выход из комы, от гудения датчиков – в больничную явь голосов и людей.

...мир куда страннее того, что мы о нем понимаем или можем выразить.

Он был как планета без атмосферного слоя.

Все было обставлено с такой пышностью, такой театральностью, с мрачным ритуальным настроем, словно она была какой-нибудь шумерской принцессой, которую обрядят в дорогие одежды и после пира, под звуки бубнов, во всем великолепии - препроводят в царство мертвых.

Голос у нее, как и у Энди, был невыразительный и бесконечно далекий — даже когда она стояла к тебе вплотную, казалось, что сигнал идет с Альфа Центавра.

и разве не может что-то хорошее явиться в нашу жизнь с очень чёрного хода

Впрочем, мы с Китси тоже были довольно разные, но это-то нормально: в конце концов, как рассудительно заметил Хоби, разве брак не должен быть единством противоположностей?

И вкус поцелуя Пиппы – горьковато-сладкий, странный – так и оставался со мной до самого дома, пока я, сонно покачиваясь, плыл обратно в автобусе, тая от печали и прелести, от лучистой боли, что приподнимала меня над сквозняковым городом, словно воздушный змей: голова в тучах, сердце в небесах.

От тех, кого слишком любишь, держись подальше. Они-то тебя и прикончат.

В дни печали знакомые вещи, вещи, которые остались неизменными, могут стать утешительным ориентиром.

Она озаряла все золотым светом, она была линзой, которая укрупняла красоту, так что весь мир преображался рядом с нею, с ней одной.

Вот так вот всё и идет к чёрту: в одну секунду.

Так стоила ли беспочвенная, безнадежная, безответная страсть того, чтоб положить на неё всю свою жизнь? 

Искажение времени: возможность увидеть что-то дважды, а то и больше.

Но иногда неожиданно горе накатывало волнами, так что я начинал задыхаться, а когда откатывало назад, я обнаруживал, что гляжу на просоленные обломки крушения, залитые таким ярким, таким рвущим душу и пустым светом, что с трудом верилось, будто мир когда-то не был мертв.

Переговаривались мы шутливо, но не громко, словно мальчишки, которым не по себе в церкви.

<...> “счастье” в громком звяканье бокалов больше не казалось такой уж безнадежной и гибельной идеей.