Жизнь Клима Самгина

Красноносый, сухонький старичок повар, странно легкий, точно пустой внутри. Он говорил неестественно гулким голосом, лицо его, украшенное редкими усиками, напоминало мордочку кота. Он явился пред Варварой и Климом пьяный и сказал:

— Вы этим — не беспокойтесь, я с юных лет пьян и в другом виде не помню, когда жил. А в этом — половине лучших московских кухонь известен.

Артишоки, декаденты и устрицы — не по вкусу мне.

Я, конечно, не верю, что весь умру. Это — погружение в тишину, где царит совершенная музыка. Земному слуху не доступна.

Он чувствовал себя умнее жандарма, и поэтому жандарм нравился ему своей прямолинейностью, убежденностью и даже физически был приятен, такой крепкий, стремительный.

Учился он автоматически, без увлечения, уже сознавая, что сделал ошибку, избрав юридический факультет. Он не представлял себя адвокатом, произносящим речи в защиту убийц, поджигателей, мошенников. У него вообще не было позыва к оправданию людей, которых он видел выдуманными, двуличными и так или иначе мешавшими жить ему, человеку своеобразного духовного строя и даже как бы другой расы.

У нас всё разговаривают о том, как надобно думать, тогда как говорить надо о том, что следует делать.

Счастливые люди — это не молодые, а — пьяные.

На улицах самодержавнейшая и великая грязища.

Сотни и тысячи маленьких воль, встречаясь и расходясь, бегут к своим целям, наверное — ничтожным, но ясным для каждой из них.

Разумеется, кое-что необходимо выдумывать, чтоб подсолить жизнь, когда она слишком пресна, подсластить, когда горька. Но — следует найти точную меру. И есть чувства, раздувать которые — опасно.

Он считал необходимым искать в товарищах недостатки; он даже беспокоился, не находя их, но беспокоиться приходилось редко, у него выработалась точная мера: все, что ему не нравилось или возбуждало чувство зависти, — все это было плохо. Он уже научился не только зорко подмечать в людях смешное и глупое, но искусно умел подчеркнуть недостатки одного в глазах другого.

Мать все чаще смотрела на него, как на гостя, который уже надоел, но не догадывается, что ему пора уйти.

Бойкий мальчик не любит всех взрослых вообще, не любит их с таким же удовольствием, как не любил учителя. Толстую, добрейшую бабушку свою, которая как-то даже яростно нянчилась с ним, он доводил до слез, подсыпая в табакерку ей золу или перец, распускал петли чулков, сгибал вязальные спицы, бросал клубок шерсти котятам или смазывал шерсть маслом, клеем. Старуха била его, а побив, крестилась в угол на иконы и упрашивала со слезами:

— Матерь божия, прости, Христа ради, за обиду сироте!

...все русские — странные: нельзя понять, чего они хотят: республики или всемирного потопа?

- Мысль, что «сознание определяется бытием», - вреднейшая мысль, она ставит человека в позицию механического приемники впечатлений бытия и не может объяснить, какой же силой покорный раб действительно преображает ее? А ведь действительность никогда не была – и не будет! – лучше человека, он же всегда был и будет не удовлетворен ею.

— Как же ты относишься к женщине?
— Со страхом божиим, — угрюмо сказал Макаров.

- Нуте-ка, Таня, пошарьте в мусорной яме вашей памяти.

А руки принадлежат дьяволу, имя ему Разум, и это он убил бога.