Москва

Эти люди не жили заветами Дарвина, Маркоса, Коробкина, Канта, Толстого, но жили заветом - начхать и наврать.

Вот мораль: не ходите осматривать с крупным ученым достопримечательностей городских.

"Москвы"-то и не было! Был лишь роман под названьем "Москва"; за страницей читалась страница; листались страницы; и думали, что обитают в Москве; в эти годы "Москва" революции - да! - обитала в Лозанне, в Монтре, в Лезаван, в Циммервальде, быть может, в Женеве, в Нарыме, во льдах, - где еще обитала она? Юго-Славия, Прага, Берлин, - обитали в Москве: на Петровке, в районах Арбата, Пречистенки. Повернулась страница: "Конец"! Год издания, адрес издательства: только.

И - знал он прекраснейше: во времена Гераклитовы гидрологический - да-с - институт еще не был открыт; Гераклит не смутился: ни капельки!

А, впрочем, коль нос ковырять с осторожностью, можно, пожалуй, для этого взять и термометр.

Щебетливые скворчики вдруг обозначились: в кустиках: а сквозь орнамент суков прогрустило апрельское небо: в распёрушках белых.

Уже всех пересек заостренной бородавкою Брюсов; и - замер один у стола, постаментом фигуры явив монумент своей собственной жизни: автобиографию.

Казалось, что каждый мужчина - срыватель устоев; и каждая дама - модель из Парижа; и все здесь - любовники всех; и казалось, что все здесь любовницы...

Дом на Петровке в четырнадцатом году отразил состоянье Европы; да, да: в самом центре Москвы, - Москвы не было; были - Париж, Берлин, Лондон; и - даже: уже был Нью-Йорк; и под всеми под ними - поднятие лавовых щупалец, с центра подземного к периферии: к московской Петровке.

Мы по жизни проходим волками, и жизнь есть волковня (пора бы, пора ее - к чорту!).

Мир - протух в мерзи.

Он ей представил ледащего и ляжконогого супрематиста, которого в прошлом году в Баре "Элль" бил в скулу краснощекий бубновый валет Трерицович за пошлый экспромтик:
Угодил он даме, - Написал портрет: И не скажешь сразу, Сколько даме лет.

Складывалась беспросветная жизнь; и понятно, что Ваня пришел к убеждению - невнятица жизни его побеждаема ясностью лишь доказуемых тезисов. Так вот наука российская обогатилась ученым.

Я ошибся, думая, что ясность мысли, в которой единственно мы ощущаем свободу, настала; она в настоящем — иллюзия; даже иллюзия то, что какая-то там есть история: в доисторической бездне, мой батюшка, мы, — в ледниковом периоде, где еще снятся нам сны о культуре.

... А макушечный клок ахинеи волос торчал дыбом