Путь Проклятого

Мамзер (ивр.) – согласно еврейской традиции, мамзер/мамзерет – это ребёнок, родившийся у замужней женщины в результате прелюбодеяния. Это слово часто ошибочно переводят как незаконнорождённый/незаконнорождённая. На самом деле, «незаконнорождённый» означает «рождённый вне брака». Практическое значение этого статуса состоит в том, что мамзеры, согласно Галахе (а в государстве Израиль это единственная возможность), могут вступать в брак либо с такими же мамзерами, либо с прошедшими гиюр. Подобный статус получают также и дети мамзеров, и, таким образом, он передаётся последующим поколениям. Раввинские суды не инициируют подробного выявления происхождения человека и стараются избегать провозглашения кого-либо мамзером, однако если муж родившей женщины отрицает своё отцовство, есть вероятность, что ребёнок будет записан как «мамзер/ет» или «предположительно мамзер/ет» и попадёт в общeизраильский список лиц, вступление в брак которых может стать невозможным («меукавей нисуин»). Как правило, статус устанавливается не в момент родов, а с началом беременности матери.

Какая им разница? Зачем людям знать, каким был Иешуа в действительности? У них есть свой Га-Ноцри – придуманный, выхолощенный до полной бесплотности, увешанный чужими историями, неспособный на человеческие чувства и эмоции. Придуманный Иешуа перестал быть живым – веселым, грустным, любящим, неосторожным. Никто не помнил его ошибок, никто не помнил его неудач. Рассказывали, что он всю жизнь шел к своей смерти, как к цели, и никто не говорил о том, как Иешуа любил жизнь. А он ее любил! Вокруг его служения, ареста и смерти сочинили сотни историй, ни одна из которых и близко не могла претендовать на истину. Но истина, сам себя осадил Иегуда, у каждого своя!

Наброски на обрывках пергамента, сделанные тушью из каракатицы – рисунки в несколько линий, похожие на эскизы к фрескам в греческом стиле.
Профиль кудрявого мальчишки с курносым вздернутым носом…
Мальчишка в анфас – широко расставленные глаза, вихры, спадающие на лоб, щербатая улыбка…
Девушка, волосами которой играет ветер…
Галера под парусом…
Незаконченный силуэт девушки – той самой, чей профиль был на первом эскизе – Филипп мог за это поручиться…
Гребень волны и висящая над ним в восходящем потоке чайка…
Скупые линии. Едва заметная штриховка, нервный пунктир, лишь обозначенная тень… Странно, но эти небрежные рисунки были настолько живыми, что Филипп немедля пересмотрел их еще раз.
Рисунков оказалось немало: некоторые совсем истрепались, некоторые явно были сделаны совсем недавно, но все они, несомненно, вышли из-под одной руки.
Лица. Фрагменты пейзажей. Узкая кошачья морда. Ворон. Оскалившийся пес. Щенок, гонящийся за хвостом. Дельфины, взмывшие над волной. Рыбачьи лодки на воде в бухте. Опять курносый мальчишка…
С куска пергамента на Филиппа смотрел Спирос. Он сам смотрел на себя через сорок прошедших лет, истончивших края рисунка, расчертивших морщинами и шрамами кожу Легата, покрывших его душу коркой, толстой, как кожа боевого слона.
Кудрявый мальчишка.
Скуластый юноша, по-монашески остриженный «под горшок».
Молодой мужчина, упрямо склонивший голову.
Девушку Филипп не знал. Никогда не видел, он мог бы вспомнить почти каждого из тех, с кем сталкивался за последние двадцать лет, а ее не помнил.
Если сам он на рисунках взрослел, то она оставалась молодой. Ираклий повторял ее профиль десятки раз, словно пытался запомнить, потом рисовал полупрофиль, потом силуэт… Менялись сюжеты, пейзаж вокруг, но девушка оставалась юной и красивой. И волосами ее все время играл ветер.