Любовь. Любовь – мое время года.

С муху размером,
Вниз по стене
Ползёт обречённость.

Акушерка отшлепала пятки твои, и твой голый крик

Занял своё место среди стихий.

Я просто хотела
Лежать и лежать, заложив за голову руки, и быть совершенно
пустою.

Твоя голова — Господень шар.
Фотокамера милосердия.

Луна — не дверь, а лицо и характер,
Бела она, как костяшка, и очень печальна.

Не сделаешь больше больно.
Не сделаешь больше шаг.
Не человек — огромный чёрный башмак, —
Я тридцать лет в нём жила, подобно ступне,
Бледна и несчастна. Шептала. Дышала во сне...
Но больше ты ничего не сделаешь мне.

Как в проволоке колючей: не продохнуть, не жить!
Ich, ich, ich, ich
Я едва могла говорить, — и что было делать, скажи?
Я ведь считала каждого немца тобою.
Язык ругательств, язык убийств и разбоя

Я не могла с тобой говорить:
Слова застревали в горле

Белая леди Годива,
Я избавляюсь от лишнего.

Умирать —
Искусство не хуже прочих. В нём
Я достигла изрядного совершенства.

Out of the ash
I ride with my red hair
And I eat men like air.

(Tulips)

The water I taste is warm and salt, like the sea,
And comes from a country far away as health.

(Lady Lazarus)

Dying
Is an art, like everything else.
I do it exceptionally well.

Мои ноги облеплены грязью,
Красной, густой и липкой. Это — ребро Адама

Я, наверно, еврейка — я выживала в аду.

У меня есть фото — и ты на нём, подтянут и деловит.
Ямочка — на подбородке,
и нет ни следа козлиных копыт,
Но знаешь: у дьявола всё равно земля
под ногами горит.
Или ты дьяволом не был? Или это враньё —
Человек, что спокойно сжевал
и съел ярко-красное сердце моё?

Они — как толпа римлян:
Каждый в отдельности невелик,
но вместе — о Боже!

Мёда с меня не собрать,
Так зачем на меня обращать вниманье?

Господи, я на тебя не похожа,
У меня нет твоей затягивающей тьмы.
Звёзды ко мне липнут — яркие, глупые конфетти.
Вечность меня утомляет,
Я её никогда не желала.