Цитаты из книги Мулей

Если я останусь жить, то потому, что всем своим существом почувствую правильность такого выбора, а не потому, что кто-то помешал мне умереть.

Чаще других выживают пьяные, видимо, именно потому, что они не успевают испугаться и меньше напрягаются. К тому же пока стараешься расслабиться, почти отвлекаешься от неприятной мысли о смерти.

Иногда помогает просто послушать вместе с кем-нибудь хорошую музыку, закрыть глаза и расслабиться.

Я думаю, боль нельзя разделить ни с кем. Иначе жизнь стала бы невыносимой еще и для тех, кто не пепежил сам ничего ужасного, и тогда бы люди, скорее всего, перестали размножаться, и все, кранты

... получается, что пока я тут лежу и смотрю на притворенную дверь террасы, в которую льется солнце, кто-то переживает худший миг своей жизни, он дрожит от страха и сейчас, то есть вот прямо сейчас, его убьют жесточайшим образом, в то время как другие испытывают что-то приятное, берут на руки новорожденного младенца или их нежно гладит о спине тот, про кого они вчера еще думали, что он не ответит на их страстные чувства.

Для меня загадка, почему Польша не добилась большего в этом мире. Видно, молятся слишком много. Кшиштоф так просто постоянно.

Намекнуть им на то, что творится у меня в душе, равнозначно просьбе о помощи, но я не готова принять помощь, так что моя участь – носить маску и старательно посылать вовне сигналы «все хорошо», но не «отлично», иначе это вызовет подозрения.

Всё-таки лучше быть плохой матерью, чем мёртвой.

Считается, что бог – он особенный и очень креативный, а я думаю, что он как все. Поэтому я пишу «бог» с маленькой буквы.

Я беременна. Вот проклятие. Выходит, мне нужно умертвить не одного человека, а двух.

Демократическая Республика Конго привлекает меня больше, чем Сомали. Отчасти потому, что страны, имеющие в названии слово «демократический», почти наверняка таковыми не являются, в них царит хаос, и, что бы с тобой ни случилось, никто за это не ответит, а я как раз и не хочу, чтобы моих убийц осудили и посадили, это было бы нечестно с моей стороны, пусть продолжают в прежнем духе и не мучаются угрызениями совести.

Раньше я думала, что люди не меняются. <...> Но ошибалась. Ужасные происшествия меняют человека. Внезапно человек начинает писать, летать по всему миру, бегать. Он теряет себя и находит что то другое.

Это как придумать себе друга, чтобы он расплачивался за все, что не складывается в твоей жизни. И это хоть какое то утешение, что ты знаешь человека, которому всегда еще хуже, чем тебе.

Первым, на чем раскрылась книга, была гелиоцентрическая картина мира, это когда в центре Вселенной изображали неподвижное Солнце, вокруг которого все вертится. А на геоцентрической картине в центре помещали Землю. Они обе не соответствуют моему представлению о Вселенной: в центре нет ничего, кроме огромной адской черной дыры, куда все постепенно проваливается.

А теперь я сяду в метро, доеду до Национального театра, пройду через Дворцовый парк, съем в «Маме Индии» курицу «тика масала виндалу» и умру. Мама, папа и Том, я иду к вам. Остальные, спасибо и прощайте.

Всегда одно напоминает другое, и даже когда тебе только восемнадцать лет, ты уже в плену этих подобий и сравнений, которые заставляют тебя думать о минувшем. (144-145)

Я не знаю куди хочу. Знаю тільки, що хочу покинути Землю. Піднятись у повітря. Мені здається, що там мені буде добре. Тут на Землі я більше не витримую.