The White Tiger

Каждый сам творит свою революцию.
Книга революции у тебя в потаённом уголке брюха, молодой индиец. Извергни и прочти!
Но ты торчишь перед цветным телевизором и смотришь крикет и рекламу шампуня.

Уже 2.44 ночи. В Бангалоре пробил час извращенцев, наркоманов и предпринимателей!

Короче, в старые времена в Индии была тысяча каст и тысяча уделов. А сегодня остались две касты: толстобрюхие и тощие.

И два удела: сожрешь ты — либо сожрут тебя.

Свободные люди не ценят своей свободы, вот в чем вся штука-то.

В этом городе много злобы, точно вам говорю.

В этой стране с начальным капиталом в пару сотен тысяч рупий горы можно свернуть — если, конечно, потрудиться.

Слуга — он всегда слуга, инстинкт никуда не денется, он сидит у тебя глубоко внутри, дрожью пробегает по хребту. (Вот буду принимать вас у себя, господин Премьер, приглашу сесть и — как знать! — возьму да и разотру вам ноги.)

Бангалорские мужчины и женщины живут точно звери в лесу. Днем спят, а ночью трудятся. До двух, до трех, до четырех часов. Хозяева у них в Америке, в другом часовом поясе, на другом полушарии.

Я съехал из гостиницы, снял квартиру и занялся жизненными наблюдениями.

Бангалор притягивает людей. Здесь полно чужаков. Никто никого не знает.

Когда я еще в Лаксмангархе мальчишкой ласкался к отцу, мне страшно нравилась ямочка у основания шеи меж выступающих жил и сосудов. Я упирался кулаком в эту ямку и чувствовал, что отец в моей власти: вот нажму посильнее — и у него прервется дыхание.

Какой толк в выигранном сражении, если даже не сознаешь, что идет война?

— До сих пор не верится. У народа Индии была возможность поставить у власти сильную, эффективную правящую партию. Вместо этого проголосовали за банду грязных проходимцев.

Полчаса мы ходили от клетки к клетке. Лев и львица, как и положено городской супружеской чете, сторонились друг друга и не общались.

Великий поэт Икбал был прав. Если чувствуешь красоту мира, ты уже не раб. Пропади пропадом наксалиты со всем своим китайским оружием. Научи каждого бедняка рисовать — и богатым в Индии придет конец.

Всю дорогу моя ладонь лежала у Дхарама на макушке — и не потому, что у меня внезапно разыгралась нежность, просто на весу рука у меня дрожала, словно потерянный ящерицей хвост.

Бутылка из-под «Джонни Уокера» валялась на полу салона. Даже пустая она представляла собой ценность на черном рынке.

— А знаешь, кто такие тамилы? Черно**пые. Мы — сыны ариев, которые завоевали Индию. Мы сделали их своими рабами. А теперь они нас поучают. Черномазые.

— После разговора с ребятами богатые шелковыми делаются. До того приятно посмотреть, даже встает.

— Все пройдет без сучка без задоринки, не волнуйся. Его отец всегда в конце концов раскошеливался. Мальчик, правда, жил в Америке, где ему засрали мозги. Никуда не денется, заплатит.
— Сколько?
— Семьсот тысяч. Мы бы и на пяти сотнях сошлись, но ублюдок начал сразу с шестисот — вот ведь обалдуй, — ну я и говорю: семьсот, и он соглашается.  А не заплатите, говорю, конец всем льготам с угольком и налогами. И ты, и твой брат, и отец без штанов останетесь. Он сразу вспотел, и я понял: дело выгорело.