Американская пастораль

Так что, в общем и целом, все было отнюдь не так страшно, как они опасались вначале, да и виделись-то всего раз в году — на нейтральной и внерелигиозной почве Дня благодарения, когда все едят одно и то же, и никому не приходится фыркать по поводу странных блюд. Ни клецок, ни фаршированной рыбы, ни горькой зелени — одна лишь индюшка, огромнейшая индюшка на двести пятьдесят миллионов граждан; одна огромнейшая индюшка, насыщающая всех. И мораторий на любые странные кушанья, странные нравы, религиозную исключительность; мораторий на трехтысячелетнюю еврейскую тоску, мораторий на Христа, крест и распятие, мораторий, дающий возможность всем, кто живет в Нью-Джерси и во всех других штатах, спокойнее, чем круглый год, относиться к необъяснимым пристрастиям соседей. Мораторий на горечь и сожаления, накладываемый не только на Дуайров и Лейвоу, но и на каждого американца, с подозрением посматривающего на того, кто от него отличается. Вот она, чистая американская пастораль, и длится она одни сутки

Иногда кажется, что изменения, случившиеся с 1945 года, больше, чем те, что произошли за всю предыдущую историю человечества. Я просто не понимаю, как жить, когда столькое кончилось. Никакой заботы о человеке, как мы видим по этому страшному фильму, никакой заботы о месте, где живут люди, как мы это видим по Ньюарку. Как это случилось? Не обязательно почитать свою семью, не обязательно почитать свою страну, не обязательно почитать место, в котором живешь, но необходимо помнить, что они существуют, необходимо понимать, что ты их часть. Потому что, если ты этого не понимаешь, ты остаешься в одиночестве, о тебе можно только сожалеть.

— Что не остановишь? — спросил Лу Лейвоу.
— То, о чём вы говорите. Вседозволенность. Неестественным образом превратившуюся в идеологию. Непрерывный протест. Было время, когда вы могли просто сделать шаг в сторону и этим выразить свою позицию. В вашем случае обыкновенная игра в карты уже свидетельствовала о позиции. Но в наши дни всё труднее укрыться в спокойной бухте. Изломанность вытесняет привычки, которые всегда были дороги людям этой страны. Демонстрировать то, что они называют «скованностью», сегодня так же стыдно, как когда-то было стыдно демонстрировать разнузданность.

Что, в самом деле, случилось с нашими умненькими еврейскими детьми? Они свихнулись. Что-то действует на них таким образом. Что-то настроило их против всего и вся. Что-то толкает их к катастрофе. Это не те умненькие еврейские дети, что упорно стремятся вырваться вперёд, делая, что положено, лучше всех. Эти дети чувствуют себя в своей тарелке, только когда они лучше всех делают то, что не положено. Неверие, отрицание — то безумие, под знамёна которого они оказались призваны.
И вот вам печальнейший результат: здесь, на полу, сидит ещё одна религиозная фанатичка. Если не можешь заставить мир прогнуться под тебя, тогда прогибайся под него сам.

И девочек, целиком отдавшихся политике, воинственных и агрессивных, любящих «экшн» с оружием в руках не меньше мальчиков, — множество. В актах насилия, которые они совершают, и в их жажде самоусовершенствования есть какая-то пугающая, бездонная чистота. Они отрекаются от своих корней, а взамен, в качестве примеров для подражания, берут самых несгибаемых революционеров, самых беспощадных борцов за свои убеждения. Их организмы как будто безостановочно вырабатывают злое неприятие, которое толкает вперёд стальную машину их идеализма. Их гнев взрывоопасен. Ради того, чтобы спихнуть историю с наезженной колеи, они сделают всё, что только подскажет им их распалённое воображение. Над ними даже призыв в армию не висит; они сами — чтобы заниматься терроризмом во имя мира — свободно и смело вербуются в террористы, ибо уже превзошли науку калечить и убивать с помощью взрывчатки и умеют грабить, грозя жертве пистолетом. И ничто их не держит — ни страх, ни сомнения, ни внутренние противоречия: это девочки-боевики, нападающие из засады, безжалостные экстремистки, совершенно асоциальные личности.

... во время беспорядков [...] на Бергер-стрит шел погром, повсюду выли сирены, грохотали выстрелы, снайперы палили с крыш в уличные фонари, толпы мародеров прочесывали улицы; дети растаскивали транзисторы, люстры и телевизоры, мужчины охапками тащили одежду, женщины катили детские коляски, под завязку набитые упаковками алкогольных бутылок и ящиками пива; мебель из магазинов вытаскивали прямо на середину улицы — диваны, детские кроватки, кухонные столы; перли стиральные машины, холодильники и плиты, крали не под покровом темноты, а средь бела дня. Размахнись, рука! Раззудись, плечо! Воровали командами, действовали с безупречной слаженностью. Звон разбиваемых витрин щекочет нервы. Не платить за товар — да от этого просто пьянеешь! Американский потребительский аппетит вырвался на волю, зрелище — глаз не оторвешь!