Анна Каренина

Они тоже что-то тихо говорили тем тихим голосом, которым, отчасти чтобы не оскорбить художника, отчасти чтобы не сказать громко глупость, которую так легко сказать, говоря об искусстве, обыкновенно говорят на выставке картин.

Взойдя наверх одеться для вечера и взглянув в зеркало, она с радостью заметила, что она в одном из своих хороших дней и в полном обладании всеми своими силами, а это было ей так нужно для предстоящего: она чувствовала в себе внешнюю тишину и свободную грацию движений

...потому что счастье бывает только в себе самом.

Нет, ты счастливый человек. Все, что ты любишь, у тебя есть.

- Да, много горя и зла свете, а я так измучена нынче.

Он чувствовала, что нервы ее, как струны, натягиваются все туже и туже на какие-то завинчивающиеся колышки.

"Нет, ты не уйдешь от нам и не будешь другим, а будешь такой же, каков был: с сомнениями, вечным недовольством собой, напрасными попытками исправления и падениями и вечным ожиданием счастье, которое не далось и невозможно тебе".
Но это говорили его вещи, другой же голос в душе говорило, что не надо подчиняться прошедшему и что с собой сделать все возможно.

Он чувствовал себя собой и другим не хотел быть. Он хотел теперь быть только лучше, чем он был прежде.

-На том свете поймем все это,- сказал он шутя.

Степан Аркадьич улыбнулся. Он так знал это чувство Левина, знал, что для него все девушки в мире разделяются на два сорта: один сорт- это все девушки в мире, кроме ее, и эти имеют все человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт- она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше всего человечества.

Он думал и писал, не переставая радостно чувствовать ее присутствие.

Мне отмщение, и аз воздам

К чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело.

Люди, которые делать ничего не могут, должны делать людей, а остальные - содействовать их просвещению и счастью.

Он так знал это чувство Левина, знал, что для него все девушки в мире подразделяются на два сорта: один сорт—это все девушки в мире, кроме её, и эти имеют все человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт—она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше всего человеческого.

– Я сделаю, – сказала Долли и, встав, осторожно стала водить ложкой по пенящемуся сахару, изредка, чтоб отлепить от ложки приставшее к ней, постукивая ею по тарелке, покрытой уже разноцветными, желто-розовыми, с подтекающим кровяным сиропом, пенками. «Как они будут это лизать с чаем!» – думала она о своих детях, вспоминая, как она сама, бывши ребенком, удивлялась, что большие не едят самого лучшего – пенок.

Видите ли, на одну и ту же вещь можно смотреть трагично и сделать из нее мучение, и смотреть просто и даже весело.

— Положим, ты женат, ты любишь жену, но ты увлёкся другою женщиной...
— Извини, но я решительно не понимаю этого, как бы.... всё равно как не понимаю, как бы я теперь, наевшись, тут же пошёл мимо калачной и украл бы калач.

Он любил свою газету, как сигару после обеда, за лёгкий туман, который она производила в его голове.