The Divine Comedy

Что добродетель давит он и гонит
И пред пороком голову лишь клонит,
И я об этом речь с тобой завел

Мир эту честность всюду презирает...
Затем, — идешь ты по тому пути,
Которым можно на гору взойти».

Судьба — я видел — зрения лишила
И не могли смотреть они на нас:
Орбиты их невидимых нам глаз —

Железной были сеткою покрыты:
Так коршуна глаза порой зашиты,
Затем, чтоб он спокоен был всегда.

От слез отяжелели. Власяницы
Я на тенях печальных различал,
И каждый призрак голову склонял

Грех, некогда им овладевший жадно...
О счастье мысль всегда для вас отрадна,
А между тем, чем более людей

Его изведать жаждет и желает,
Тем трудней до цели достигает,
Под игом тяготящих их страстей.

О тех помехах к жизни бесконечной,
Которые находим на земле...
Так о каком она сказала зле?

Когда склонялось солнце на закат...
Вдруг черный дым столбами стал взвиваться.
Распространяя мрак и смрад один,

И начал к нам все ближе подвигаться.
Стал есть глаза, дыханье затруднил.

Быть не могли темней, ужасней так,
Как темен стал круг новый?
Дым поднимался черный,

И ничего я разглядеть не мог.
Что было в двух шагах?

Труду, здесь наказуется за то.
Гребцов ленивых ждет здесь очищение,
Которого не избежит никто.

В любви, однако, должно различать
Врожденную от той любви случайной,
Которую в нас могут зажигать

Желанья, или страсти, помысл тайный.
Врожденная любовь греха чужда;

Вот, например, несчастный призрак тот,
Печальный, истомленный и унылый,
Который с унижением ползет,

Известен был когда-то всей Тоскане.
Где ни являлся он, ему зарание
Был приготовлен царственный почет.

Пред ним склонялись люди на колени.
И что ж теперь? Где прежний блеск побед?
О нем, увы, теперь во всей Слене

Уже давным-давно помину нет!..

«Но если здесь уже таков закон,
Чтоб каждый призрак только находиться
Внизу недосягаемой горы,
И дожидаться должен той поры,
Когда конец придет его томленью,
И если такова его судьба,
Что никакая долгая мольба
Не приведет сюда его до срока,
То как же он явился в этот круг?
Иль так его раскаянье глубоко?

Ты с Беатриче станешь говорить,
Тогда мои припомни наставленья,
Чтоб все свои сомнения забыть...

С обычной нежной кротостью своею,
Дал смелость мне свободно говорить,
Все высказать, что высказать не смею.

Способности лишаешь ты всех нас —
Владеть своими чувствами, движенья
Тех самых чувств смиряя каждый раз
Я снова подниматься начал в гору...

Куда идти — я сам того не знаю, —
Нам нужно отыскать теперь проход,
Ведущий выше…» Путь я продолжаю,
С вниманием взглянув на небосвод.
День освещал всю гору предо мною.

Всю тяжесть жизни новой я узнал,
Я понял, как опасно возвышенье,
С которым сон и свой покой терял

Кто я такой? Есть быстрая река
Между Сестри и градом Киавари;
Та речка, может быть, невелика,

Но наше имя сходно. Я в тиаре
Немного больше месяца ходил,
Но в эти дни впервые оценил,

Как тяжела тем мантия владыки,
Кто не желал бы мантии влачить
В грязи... Поверь, не могут так давить

Но той любви святая красота
В своем пути свой первый блеск теряет
И в применениях жизненных не та.