Человек без свойств. Том 1

Тут нечего объяснять. Если я о чём-то говорю, что оно абсолютно такое, а не другое, то это ведь и значит, что я не могу этого объяснить!

Праздная с виду живость сестры потрескивала в его одиночестве, как огонёк в холодной печи.

Если булавка падает на пол в пустой комнате, то в возникающем от этого шуме есть что-то несоразмерное, даже безмерное. Но то же самое происходит и тогда, когда пустота лежит между людьми. Тогда не знаешь – кричишь ли ты или стоит мёртвая тишина.

Так уж оно, видно, устроено. Каждую минуту мы вращаемся среди установлений, вопросов и требований, зная только последнюю их частицу, и, стало быть, настоящее непрестанно захватывает прошлое; проваливаясь, если можно так сказать, глубже, чем по колено, в подвал минувшего, мы воспринимаем это как самое что ни на есть настоящее время.

Чувствовали то трепетно-нежное единение душ, которое возникает оттого, что два человека глядят друг на друга, проскальзывают в волны, невидимо играющие в голове и груди другого, и в миг, когда они уверены, что понимают друг друга, чувствуют, что каждый носит другого в себе и неотделим от него.

Душа принимает лишь то, что относится к ней; в известном смысле ей уже заранее известно всё, что она узнаёт.

Насколько убедительным могло быть сердце перед падением, настолько же унылым бывало оно после него.

Люди умеют, увы, прятать необыкновенные переживания так глубоко в трюм корабля своей жизни, что и не замечают их никогда.

Последние месяцы казались ей долгим плаванием, когда тебя неимоверно швыряют вверх и вниз волны, причём повторяются они однообразно, и поэтому она уже почти не различала, что было раньше, а что позже.

Всю движущуюся картину нашего дорогого мира видишь в узкое, мутное окошко, и никто не замечал этого сразу на примере собственного окошка, но каждый на примере чужого.

Настоящее гордо и свысока взирает на прошлое, а если бы прошлое случайно явилось позднее, оно взирало бы на настоящее гордо и свысока, но в главном оба сводятся к чему-то очень сходному, ибо и там, и тут неточность и опускание решающих различий играют величайшую роль. Часть великого принимают за целое, отдалённую аналогию – за исполнение истины, и выпотрошенная шкура великого слова набивается соответственно моде дня.

У неё вообще была привычка думать о многом одновременно, так веер складывается, накладывая планку на планку, и одно оказывается наполовину возле, наполовину ниже другого, и когда это уж очень запутывается, понятна потребность высвободиться одним рывком; многие рады бы высвободиться, да не удаётся.

Кларисса улыбнулась: это была её улыбка, извивавшаяся вертко, как огонь, на который навалили большой камень.

Лучший всадник на лучшей лошади, если он с ней не в ладах, преодолевает препятствия хуже, чем всадник, приспособляющийся к движениям своей клячи.

Человеческое развитие – это сильно растянувшееся в длину шествие.

Можно завоёвывать и терять целые царства, а душа не пошевелится, и можешь ничего не делать, чтобы достичь своей судьбы, а она порой растёт из глубины твоего естества, тихо и ежедневно, как песня сфер.

Ночью мысли текут то на свету, то сквозь сон, как вода в карсте, и когда они через какое-то время опять спокойно выходили наружу, у Диотимы бывало впечатление, что предшествующее их бурленье ей просто приснилось. Речушка, кипевшая за тёмным горным массивом, была не той же рекой, что тихий поток, в который Диотима в конце концом вплывала. Гнев, отвращение, отвагу, страх уносила течением, таких чувств не должно было быть, их не было: в битвах душ виноватых нет!

Когда он делает ошибку, его выручает счастье.

Он чувствовал, как здание его жизни дрожит.

Если бы ты ни разу прежде не видел Луны, ты принял бы её за карманный фонарик.