Цитаты из книги Русская красавица

...к хорошему, солнышко, привыкнуть нетрудно, но стоит привыкнуть, как оно перестает быть хорошим, становится никаким, и все начинается с нуля и отмечаются утраты.

- Пьянство, - сказал он, - не самый большой грех, если вообще это грех. Это, если хотите, форма всеобщего покаяния, когда церковь загнана в угол и пребывает в стагнации. Это - покаяние, и это значит, что моральные силы народа еще далеко не истрачены.

Даже гордость по поводу удачного рассуждения зачастую перевешивает ценность самого рассуждения. Это входит в состав культуры той самой неизбежной примесью, что никогда не допустит ее высокой истинности…

... что в тебе самое главное? – Ну, красота! – Вот. Стало быть, тебя от красоты и следует избавить как от лишнего груза, а потом поезжай себе в свой старинный городок и пропадай там как уродка!

за их лимузинами всегда мчатся вдогонку кареты «скорой помощи», дабы на всякий случай подбирать зазевавшихся пешеходов, которых они, как кегли, сбивают!

..Даже мыслящие женщины с лошадиным, в палец, клитором впадают в отчаяние и в чужих постелях,накричавшись,тоскуют.

...И стало чисто в природе, как будто надела она белые кружевные трусы.

...Я страдать за вас не хочу, сами страдайте,и вы со всякими там идеями страдайте и вы жополизы и ты мой родимый народ...

За вчерашнее - спасибо, за сегодняшнее - отвечай!

Скажет ему с укоризной: недогадливый ты у меня, Иван,  больно уж ты, Иван,  нелогадливый... и потом они замолчат, надолго, на всю жизнь замолчат, а когда встрепенутся: глянь, она – старуха нечесанная, а он уж в отставке, стариной вышел, с медалями, и умирать пора, и мы умираем.

Разница между нами оказалась на удивление проста: их жизнь полна неосмысленого смысла, наша – осмысленная бессмыслица.

Здесь то и нужно спросить у людей, чего им недостаёт и за что мне бегать. Все обозначилось неумолимо. Были мы, московские попугаи, затверженно празной походкой слоняющиеся, и были они – держатели тверди, хранители целого, капиталисты вечности. Они жили, мы – существовали. Мы плескались во времени,  как серебристые рыбки.

Ташкент – вторник, Киев – среда, Таллинн – четверг, а Москва – непременно – воскресенье! И я рассказала ребятам, как с детства мечтала стать Катей Фурцевой, и как бы под мим руководством расцвели бы по всей стране, от понедельника до воскресенья, театры и мьюзик-холлы, художнички и музыканты, как было бы весело, и все бы меня любили.

Не помню, какой-то писатель сказал, человек, бля, звучит гордо. Я бы этому писателю, я бы ему... Пасть ! Порву!
Гуманизм? В гробу я видела ваш гуманизм! Сегодня на моих руках парень умер, подавившись блевотиной! Вот он, ваш гуманизм!

Не бойся! Ты в посмертно, знаешь, куда угодишь! И забудутся все твои грехи и мелкие пакости, все забудется, и ангелы снимут перед тобой свои нимбы, и в русском космосе станешь царицей.

Назад! Назад! В те стародавние, почти былинные времена, когда через заграждения, заслоны, заставы я, как Гитлер, прорывалась в Москву, охмуряла Виктора Харитонов, околпачивала простофильного дедулю.

Назад! Назад! К тем счастливым временам, когда елось, и пилось, и хотелось, и моглось, назад, в сладкую пошлость жизни, когда все интересно: как кто на тебя посмотрит, как рыбьим хвостом забьется лещ в его штанах, как выйдешь и начнёшь танцевать.

Здесь имена не менее пышные, чем растительность.

Таким образом недолго и культуру загубить, попирая традиции, и что мой акт отразил пагубное влияние европейского романтизма на незрелую душу, а человек восточного вида, с пластилиновым лицом брезгливо помолился и ничего не сказал.  Но все равно все восхищались.

Ты представляешь себе такую страну, где, куда ни плюнь, одни евреи? Не может быть такой страны! – ужасается мама. А я говорю: вот что такое за страна, этот сраный Израиль.

Потому что красивая женщина, это, мальчики, национальное достояние, а не просто дешевка, предназначенная на извоз, только охотников до неё великое множество.