Цитаты из книги Крепче веселитесь!

Поистине, думала я, в этом городе в спор о Боге не вмешиваются только глухонемые…

Солнце еще полоскало белье, вывешенное на балконе третьего этажа. Во многие окна этих домов, построенных во времена Британского мандата, были вставлены квадратики цветного стекла – синего и красного, так что на закате солнце мягко касалось лучом того или другого (так кошка трогает лапой уснувшего котенка), добавляя еще чуток цвета и игры витающей над этим местом улыбчивой жизни.

Мои выступления все организаторы почему-то называют лекциями, хотя если что и бывает менее похожим на лекцию, так это моя трепотня перед теми, кто выразит желание ее послушать. Никаких лекций я не могу читать по определению, я ведь человек без образования: я закончила консерваторию.

Гудящий, почти осязаемый кожей неистовый жар молитв, жалоб и клятв колеблется в раскаленном воздухе, распирает его и уносится ввысь – по назначению. Ведь все эти люди – все без исключения – собрались здесь с единственной целью: прославления Создателя. И каждый славит его, как умеет, насколько хватает ватт собственной души: на своем языке, на свой манер, по своему понятию. И это как раз и есть – настоящее Чудо Иерусалима.

...помню наглое покачивание цветастых юбок на молодых цыганках, увешанных монистами и младенцами.

...мои внучата научились говорить слово "собака" раньше, чем "мама" и "папа". Дед их постарался.

Дора вообще-то говорит на иврите, но собачьи команды знает на восьми языках.

Керн – это маленькая собака с зубами немецкой овчарки.

Ну, знаешь, Кондрат, тот был корсаром и комиссаром, но этот... Боюсь, по сравнению с этим, Кондрат уже выглядит выпускником высших женских курсов.

Мы с ней дальние родственники по собачьей линии.

Эта дорога домой под лохматым от звезд, горным небом, запахи чабреца, лаванды и горчащий дым кизяка со стороны кишлаков, дрожащий, страдающий крик осла на рассвете – все это, при желании возбуждаемое в моей памяти и носовых пазухах в одно мгновение, останется со мною до последнего часа.

А наша похожая на тропу дорога вязала узлы и петли, взлетала вертикально, падала вниз, вокруг все теснее сдвигались горы, втягивая макаронину тропы в глубину ущелья; извилисто сияло небо меж вершинами гор, сгущаясь в ярчайшую синеву, исчирканную хищным полетом каких-то крупных птиц…

Предел жизни, вот он: на подоконнике.

Ничего не вижу, ничего не знаю!

Чёрный ангел, посланец строгий, напоминающий: да, карнавал отменяет все ваши обязательства, все условности, все грехи… Веселитесь, братцы. Веселитесь ещё, крепче веселитесь! Но я-то здесь, и я вижу, все вижу…