Цитаты из книги В тени Вавилонской башни

Я сознаю, что всякое практическое решение не безупречно, всякое действие может вызвать лавину зла, и действующий человек идёт на великий риск. Но бездействие сплошь и рядом- ещё большее зло

Мир – это не сумма отдельностей. Мир – целостный организм. И человек – ответственнейшая часть единого целого. Он – лицо этого мира. Лицо и слово.

Армия ненависти уже была. Стала формироваться другая армия, выходящая на борьбу с первой. Но тоже армия и тоже ненависти.

Какая идея виновата во всех ужасах ХХ века? Может быть, никакая в отдельности. Виновато самодовольство идей.

Атеистическое сознание – сознание, лишенное трепета перед Неведомым и Безграничным.

С деловой точки зрения мир без остатка делится на предметы, объекты. Мы так и говорим: объективная реальность, то есть действительная, невоображаемая. Но Бог не предмет. Он не вмещается в предметы. Следовательно, он остается только в воображении субъекта.

И когда Христос сказал: "Я и Отец – одно", он отнюдь не возвеличил себя этим, как думали люди, никогда не поднимавшиеся до Его уровня мышления. Он взял на Себя величайшую ответственность за всё и всех.

Человек – это божественная высота. Это не тот малый ребенок, который спрашивает, почему ему мало дали сладкого и за что его наказывают, а тот взрослый, который за всех отвечает и которому не с кого спрашивать.

(Про бога) Он не ведет нас под руки и не шлепает за шалости. Он дает человеку свой образ – и оставляет в море случайностей. "Здесь он не царь", не судья и не судебный исполнитель.

Образы двухтысячелетней давности – не факты (которых вообще нет в вечности: там все целостно, а факт – это отрезок); это метафоры, подобия чего-то, о чем мы и сегодня, и вчера, и через века веков впрямую ничего не можем сказать (не считая словом молчание).

В "Импровизации на тему Каприйской зимы" Рильке дал образ, дальше которого я пойти не могу: Человек – это лицо природы. Природа стремится обрести лицо и находит его в человеке. Но не в каждом.

Любовь к Богу и к людям подобны. Любовь к Богу озаряет любовь к людям, и любовь к людям подсказывает образы любви к Богу. Такова вершина любви, где человек человеку икона и икона не заслоняет Бога.

Как только мы рассекаем текст Евангелия на фрагменты, истина прячется, а иногда прямо становится ложью.

Народам нужны были красочные легенды. А четвёртое Евангелие осталось для тех, кто способен вместить образ не имеющего образа.

По словам другого поэта, Чеслава Милоша, цивилизация Нового времени подменила призыв "ввысь" (сердца горе́!) призывом "вперед".

Живая жизнь глубокого сердца – величайшая редкость. И ещё большая редкость – доверие сердцу вопреки стандартам вышколенного ума.

Закон тверд, если любовь мала. Закон мягче, если любовь больше.

Способ отличать классическое искусство (хотя бы созданное только что, в наше время) – вспомнить две строки Пастернака:
"...здесь кончается искусство,
И дышит почва и судьба."
Классическое искусство сохраняет в себе что-то сверх искусства, что-то от древней нераздельности с религией.

Авторитет без внутреннего простора так же хрупок, нежизнеспособен, как свобода без координат авторитета.

Страх оскорбить святыню – нечто иное, чем страх порки.