Rebecca

– Все кончено, – сказал он.
Я ждала. Я все еще не могла говорить, не могла двинуться с места, подойти к нему.
– Самоубийство, – продолжал он, – без достаточных улик, свидетельствующих о состоянии рассудка покойной. Они совершенно запутались, зашли в тупик, сами уже не понимали, что делают.
Я опустилась на диван.
– Самоубийство… – повторила я. – Но почему? Для самоубийства должен быть повод.
– Кто их знает, – сказал Максим. – Они, видно, считали, что повод необязателен. Старый Хорридж сверлил меня глазами и добивался, не было ли у Ребекки денежных затруднений. Денежных затруднений! Боже правый!

Помню, я видела однажды в газете снимок: небольшая толпа у тюремных ворот и полисмен, прикрепляющий к воротам объявление. В объявлении говорилось о том, что приговор был приведен в исполнение. Кажется, так: «Сегодня в девять часов утра смертный приговор был приведен в исполнение. При сем присутствовали начальник тюрьмы, тюремный врач и шериф штата». Повесить человека недолго. Когда вешают, человеку не больно. Ломается шея, и все. Да, но не всегда. Кто-то однажды говорил, что не всегда все проходит гладко. Какой-то знакомый начальника тюрьмы. Вам на голову накидывают мешок, вы становитесь на небольшой помост, а затем его вышибают у вас из-под ног. От выхода из камеры до того, как вы повиснете в петле, проходит не больше трех минут. Пятьдесят секунд, говорил кто-то. Пятьдесят секунд? Нет, этого быть не может. Это просто нелепо. Вниз в яму ведет несколько ступенек – для врача; он спускается и смотрит. Когда вешают, человек умирает мгновенно. Нет, вовсе нет. Тело еще дергается какое-то время, шея не всегда бывает сломана. Да, но все равно они ничего не чувствуют. Кто-то, у кого брат – тюремный врач, говорил, что широкой публике это неизвестно, иначе был бы большой скандал, но они не всегда умирают сразу. Они смотрят, у них еще долго открыты глаза.
О боже, не давай мне думать об этом. Пусть я стану думать о чем-нибудь другом. О других вещах. О миссис Ван-Хоппер в Америке.

Другие женщины уже прошли через это. Женщины, о которых я читала в газетах. Они посылали письма министру внутренних дел, и от этого не было никакого толку. Министр внутренних дел всегда отвечал, что правосудие должно свершиться. Друзья направляли министру петиции со множеством подписей, но министр никогда ничего не делал. А обыкновенные люди, те, кто узнает обо всем из газет, говорили: с какой стати миловать этого типа, он ведь убил свою жену, не так ли? Все эти слюнявые разговоры об отмене смертной казни только увеличивают преступность. Надо было раньше думать, до того, как он убил жену. Теперь слишком поздно. Болтаться ему за это в петле, как любому другому убийце. И поделом. Послужит предостережением для всех прочих.

– Вы теперь управитесь одна? – спросил Фрэнк. – Вам бы сейчас лечь, а?
– Да, – сказала я. – Лягу, пожалуй.
– Я вернусь в Лэньон, я могу понадобиться Максиму.
Больше он ничего не сказал. Быстро сел в машину и уехал. Он может понадобиться Максиму. Почему он сказал, что может понадобиться Максиму? Вероятно, коронер захочет его тоже о чем-нибудь спросить. Или нет? О том вечере больше года назад, когда Максим обедал у Фрэнка. Спросит, видел ли кто-нибудь, как Максим от него ушел. Захочет узнать, видел ли кто-нибудь Максима, когда он вернулся домой. Знали ли слуги о том, что он дома? Может ли кто-нибудь подтвердить, что Максим сразу разделся и лег спать? Вероятно, вызовут миссис Дэнверс. Предложат ей дать показания. Максиму будет все труднее держать себя в руках, он будет становиться все бледнее…

– Мне не нравится, что он и миссис Дэнверс сидят там и слушают показания. Я не доверяю им, Фрэнк.
– Я тоже.
– Они могут сделать что-нибудь, они могут причинить нам вред.
И опять Фрэнк не ответил. И я поняла, что его преданность Максиму не позволяет ему обсуждать все это даже со мной. Он не знал, насколько я в курсе дела. Да и я не могла с уверенностью сказать, насколько в курсе дела он. Мы были союзники, мы сидели бок о бок, и мы не могли взглянуть друг другу в лицо. Ни один из нас не осмеливался пойти на риск и открыться другому.