Семья

Она говорила, что все люди верят в Бога, хотя многие и не догадываются об этом, и что без веры никто не мог бы жить даже и минуты — до того бы ему, неверующему, страшен стал мир.

Подобно многим русским талантам, он вдруг усомнился в своем пути, отрекся от своих трудов и стал заниматься тем, к чему не имел настоящей способности.

И пока наслаждались японцы своим новым радио, ужасалась Бабушка: без радио она не знала, как страшен стал внешний мир.

Она почувствовала, что это и есть ответ на все ее печали. Жить, как жила, идти, как шла, всех любя и все прощая, как Бабушка. Ее душа наполнилась спокойствием. Она поняла, что жизнь ее и пути разрешаются не ею самой, а выше.

Но пока она лежала так, застывая, что-то в душе ее двинулось и уже подымалось, какая-то крепкая сила — не радость, не тепло — нет, большая сила — спокойная покорность. Это была покорность веры: как будто облака расходились, как будто видимый мир раздвигался — и она созерцала тропинку, о какой Бабушка сказала когда-то. «Люби ее — это твоя дорога в рай».

... И все это говорило о том, что нет единения в человечестве, что различны интересы классов и наций, что больше и больше дробилась прежними веками выкованная христианская и нехристианская мораль и что нет выхода, нет никому оправдания и всем грозит гибель.

Свободная мысль ставит человека в положение преступника при всяком режиме,

Деревья одни, казалось, не изменились. Они не зависели от человеческих настроений и жили своей, отдельной от человека, жизнью. Зелёные весной, голые зимой – они имели свой ритм печали и радости, расцветания и увядания, который не имел общего с переменами человеческой судьбы.

Я не знаю, как мы живём и живём ли мы. Это время движется, а не мы живём.

Страдать от врага – это естественно, чего же и ожидать от врага? Но получать такой тяжкий удар от горячо любимого друга было выше сил.

Возможно, что различное отношение к жизни зависело от разницы в возрасте и практическом опыте. Членам Семьи было от восьми лет до семидесяти. Что же касается опыта, то измерить его трудно за отсутствием общего масштаба.
И все же Семью никак нельзя было назвать несчастной. Таких семей на свете много.

Такие люди обычно придут в церковь после начала службы и уйдут до ее конца, успев все же перездороваться со всеми знакомыми и сообщить кой-какие новости. У нее была и общая для этой группы манера креститься, как бы не то смахивая пыль с лица и груди, не то обвеваясь веером. На колени она не опускалась никогда, от этого потом болели ноги. Однако она считала себя сугубо религиозной и вправе поучать других, объясняя значение церкви при случае

Не из тучи гром.

Взрослые не уважают закона, не помнят обещания, не держат честного слова.

"... с этим "хорошенькая, поёт хорошо" ещё можно жить. Ей сшили платье. Вот есть надежда на туфли. Живут же другие без голоса и без туфель".

— Здоровый человек имеет определенную умеренность и границу во всем, — осторожно ответил доктор.
— Что ж, — возразил профессор, — вы хотите, сказать, что если бы я — с одной стороны — умеренно любил человечество, а с другой — умеренно делал на его страданиях деньги, балансируя одно другим, если бы я проливал над ним слезы и получал за это жалованье, — я был бы нормальным человеком?

... это так часто случается и повторяется, что, очевидно, за этим кроется какой-то жизненный закон...

Как человек делается жаден! Когда-то, до встречи с Гарри, в китайском доме, где все было мне чуждо и тяжело и неприятно, я, бывало, мечтала об одном дне счастья. Теперь я плачу о том, что их осталось десять.