Слова

Я родился, чтобы удовлетворить громадную потребность в самом себе.

Умирали только злодеи и кое-кто из совершенно второстепенных положительных героев, чья гибель списывалась на счет накладных расходов истории.

мне кинули кость, и я грыз ее с таким усердием, что она стала ажурной

В борьбе отцов и детей младенцы и старики нередко действуют заодно: одни прорицают, другие толкуют прорицания. Природа глаголет, опыт комментирует - среднее поколение может заткнуться.

Я не сумел стать верующим, поэтому увидел эрзац христианина в литераторе; делом его жизни было искупление, пребывание в земной юдоли имело одну цель - достойно пройти через испытания и заслужить посмертное блаженство.

Я жил в безмятежном покое целеустремленности- я опережал самого себя, все меня поглощало, ничто не удерживало.

Давние высказывания Шарля, собранные воедино, слились в моей голове в некую речь: мир во власти зла, спасение одно - отринуть самого себя, земные радости, осознав всю глубину крушения, отдаться созерцанию недосягаемых идей.

За свою короткую жизнь я насочинял себе немало ролей, но все они таяли как дым.

Едва я усаживался, голова наполнялась туманом, я гримасничал, кусал ногти - я утратил невинность. Я вставал, слонялся по квартире, мне хотелось подпалить ее; увы, я так и не стал поджигателем: послушный по традиции, по натуре, по привычке, я и взбунтовался впоследствии только потому, что довел свою покорность до предела.

Кто станет говорить о хлебе, если в нем нет нехватки ?

Гордыня - адвокат обездоленных.

И именно потому, что мне выпало на долю в каждую данную минуту находиться в определенном пункте земли, среди определенных людей и знать, что я здесь лишний, мне захотелось, чтобы всем другим людям во всех других пунктах земли меня не хватало, как воды, как хлеба, как воздуха.

За неимением более точных сведений никто на свете, начиная с меня самого, не знал, на кой черт я копчу небо.

Гости уходили, я оставался один и. удирая с этого пошлого кладбища, находил жизнь, безрассудство в книгах. Стоило открыть любую из них, и я вновь сталкивался с той нечеловеческой. неуемной мыслью, размах и глубины которой превосходили мое разумение, она перескакивала от одной идеи к другой с такой стремительностью, что я, ошеломленный и сбитый с толку, по сто раз на странице оступался и терял нить.

Я шел от знания к предмету: идея казалась мне материальней самой вещи, потому что первой давалась мне в руки и давалась как сама вещь.

Я еще не умел читать, но был уже настолько заражен снобизмом, что пожелал иметь собственные книги.

Я начал свою жизнь, как, по всей видимости, и кончу ее — среди книг.