Цитаты из книги Devils

Мне главное было в том, что я боялся, что я это сознавал. О, ничего нелепее и гаже не знаю! Я это сознавал из всех сил с унижением. Если б можно, я бы убил себя; но я чувствовал себя недостойным смерти. Впрочем я не потому не убил себя, а из страху же.

Большая дорога — это есть нечто длинное-длинное, чему не видно конца, — точно жизнь человеческая, точно мечта человеческая. В большой дороге заключается идея; а в подорожной какая идея? В подорожной конец идеи… Vive la grande route, а там что бог даст.

Ни в каком обществе и нигде одною полицией не управишься. У нас каждый требует, входя, чтоб за ним особого кварташку отрядили его оберегать. Не понимают, что общество оберегает само себя. А что у нас делают отцы семейств, сановники, жены, девы в подобных обстоятельствах? Молчат и дуются.

Истина ему дороже успеха… разумеется, кроме тех особенных случаев, когда успех дороже истины.

Есть одна казнь, преследующая оторвавшихся от родной земли - скука и способность к бездельничеству, даже при всем желании дела.

Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя.

Полный атеизм почтеннее светского равнодушия.

...нет выше счастья, как собою пожертвовать.

Во всякое переходное время подымается сволочь, которая есть в каждом обществе, и уже не только безо всякой мысли, а лишь выражая собою изо всех сил беспокойство и нетерпение.

Никогда не доводи до последней черты, - и это первое правило в супружестве.

- <...> Постойте, бывают с вами, Шатов, минуты вечной гармонии? -Знаете, Кириллов, вам нельзя больше не спать по ночам.

Она тотчас же влюбилась в портрет, по обыкновению всех девочек в пансионах, влюбляющихся во что ни попало...

Лицо у него было прехорошенькое и даже как бы умное.

наша национальность, если и в самом деле «зародилась», как они там теперь уверяют в газетах, — то сидит еще в школе, в немецкой какой-нибудь петершуле, за немецкою книжкой и твердит свой вечный немецкий урок, а немец-учитель ставит ее на колени, когда понадобится. За учителя-немца хвалю; но вероятнее всего, что ничего не случилось и ничего такого не зародилось, а идет всё как прежде шло, то есть под покровительством божиим. По-моему, и довольно бы для России, pour notre sainte Russie.

Петр Степанович несомненно был виноват пред ними: всё бы могло обойтись гораздо согласнее и легче, если б он позаботился хоть на капельку скрасить действительность. Вместо того, чтобы представить факт в приличном свете, чем-нибудь римско-гражданским, или в роде того, он только выставил грубый страх и угрозу собственной шкуре, что было уже просто невежливо.

Убеждения и человек - это, кажется, две вещи во многом различные.

Есть минуты, вы доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.