Nineteen Eighty-Four

Никогда не возвращайся тем же путём, каким приехал.

Их любовные объятия были боем, а завершение — победой. Это был удар по партии. Это был политический акт.

... саможит - означает индивидуализм и чудачество.

Сиюминутные выгоды от подделки прошлого очевидны, но конечная её цель - загадка.

Партийный идеал - это нечто исполинское, грозное, сверкающее: мир стали и бетона, чудовищных машин и жуткого оружия, страна воинов и фанатиков, которые шагают в едином строю, думают одну мысль, кричат один лозунг, неустанно трудятся, сражаются, торжествуют, карают - триста миллионов человек - и все на одно лицо.

Твой злейший враг, подумал он, - это твоя нервная система. В любую минуту внутреннее напряжение может отразиться на твоей наружности.

В завоевание мира больше всех верят те, кто знают, что оно невозможно.

Признание не предательство. Что ты сказал или не сказал-не важно, важно только чувство.

Все, в чем можно усмотреть любовь к одиночеству,-даже прогулку без спутников- подозрительно.

Твой злейший враг-это твоя нервная система. В любую минуту внутреннее напряжение может отразиться на твоей наружности.

Твое имя было вынуто из списка, все упоминания о том, что ты делал, стерты, факт твоего существования отрицается и будет забыт. Ты отменен, уничтожен: как принято говорить, распылен.

Ужасным в двухминутке ненависти было не то, что ты должен разыгрывать роль, а то, что ты просто не мог остаться в стороне. Каких-нибудь тридцать секунд-и притворяться тебе уже не надо.

"Кто управляет прошлым, - гласит партийный лозунг, - тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым"

-Я предала тебя
-Я предал тебя

Ты считаешь, что у тебя нет другого способа спасти себя, и тогда ты готов спасать себя этим способом. Ты хочешь, чтобы это делали с кем-нибудь другим. И тебе наплевать, как он будет мучиться, потому что ты думаешь только о себе.

Случается, человек может перенести боль и умереть, не сдавшись. Но у каждого всегда есть что-нибудь такое, чего он не может перенести, чего не может даже видеть. Смелость или трусость тут ни при чем. Когда падаешь с высоты, разве трусость - цепляться за веревку? Разве трусость - хватать ртом воздух, когда выныриваешь с большой глубины? Инстинкт, его невозможно уничножить

Теперь, когда он понял, что уже мертв, ему стало важно как можно дольше оставаться живым.

О Джулии он почти не думал. Не мог на ней сосредоточиться. Он любил ее и он ее не предаст; но это был просто факт, известный, как известно правило арифметики. Любви он не чувствовал и даже не особенно думал о том, что сейчас происходит с Джулией.

Одно по крайней мере стало ясно. Ни за что, ни за что на свете ты не захочешь, чтобы усилилась боль. От боли хочешь только одного: чтобы она кончилась. Нет ничего хуже в жизни, чем физическая боль. Перед лицом боли нет героев, нет героев, снова и снова повторял он про себя и корчился на полу, держась за отбитый левый локоть.

И люди под небом те же самые — всюду, по всему свету, сотни, тысячи миллионов людей таких же, как эта: они не ведуют о существовании друг друга, они разделены стенами ненависти и лжи и все же почти одинаковы; они не научились думать, но копят в сердцах, и чреслах, и мышцах мощь, которая однажды перевернёт мир.

То, что истинно сейчас, истинно от века и на веки вечные. Все очень просто. Нужна всего-навсего победа над собственной памятью. Это называется "покорение действительности"; на новоязе - "двоемыслие".