The Wall

Этим летом я ни одной еще не встречала, видела только зеленых и коричневых ящериц в горах. Одну из них как-то раз поймал Тигр и приволок мне. Он привык притаскивать мне любую добычу: огромных кузнечиков, жуков и блестящих мух. Ящерица была первой его крупной удачей. Он с ожиданием глядел на меня, желтые глаза сияли. Пришлось погладить и похвалить его. А что делать? Я не бог ящериц и не кошачий бог тоже. Я сама по себе, и лучше мне не вмешиваться. Иногда не удерживаюсь и пытаюсь изображать провидение: спасаю животное от неминуемой гибели, а позднее все-таки стреляю дичь, когда нужно мясо. Но лес легко справлялся с моими набегами. Подрастала другая косуля, и другое животное гибло. Как нарушителя спокойствия меня можно в расчет не принимать. Крапива будет преспокойно расти у хлева дальше, хоть сто раз ее выполи, и переживет меня. У нее гораздо больше времени. Когда-нибудь меня не станет, некому будет косить лужайку, она зарастет кустами, а потом лес доберется до стены и отвоюет обратно территорию, украденную у него человеком. Порой голова идет кругом и кажется, что лес пустил во мне корни и думает моим мозгом древние, вечные мысли. И лес не хочет, чтобы люди вернулись.

Пожалуй, время вообще стоит на месте, это я двигаюсь в нем, иногда медленно, а порой с бешеной скоростью.
С тех пор, как умер Лукс, я это ясно чувствую. Я сижу за столом, а время стоит. Я не могу ни видеть, ни обонять, ни слышать его, но оно со всех сторон. Его тишина и неподвижность страшны. Вскакиваю, выбегаю из дома и пытаюсь убежать от него. Что-то делаю, дела не дают стоять на месте, и я забываю о времени. А потом, вдруг, оно опять вокруг меня. Вот я стою перед домом, гляжу на ворон — и оно тут, бесплотное, неподвижное, цепко держащее нас — лужайку, ворон и меня. Придется свыкнуться с ним, с его равнодушием и вездесущностью. Оно бесконечно, как гигантская паутина. Миллиарды крохотных коконов висят, запутавшись в его нитях: ящерица, греющаяся на солнце, горящий дом, умирающий солдат, все мертвое и все живое. Время велико, места для новых коконов довольно всегда. Серая безжалостная паутина, в ней запуталось каждое мгновение моей жизни. Может, оно потому кажется таким страшным, что все сохраняет и ничему не дает закончиться.

Я два с половиной года страдала от того, что эта женщина была столь плохо подготовлена к практической жизни. Я и сегодня не умею как следует забить гвоздь, а при мысли о двери, которую собираюсь пробить для Беллы, меня дрожь пробирает. Разумеется, никто никогда не предполагал, что мне понадобится пробивать двери. Но я вообще почти ничего не знаю, не знаю даже, как называются цветы на полянке у ручья. На уроках ботаники я изучала их по книгам и рисункам и позабыла, как все, чего себе не представляла. Я годами решала уравнения с логарифмами, не представляя, чтó они такое и зачем нужны. Мне легко давались иностранные языки, но говорить на них никогда не приходилось, а грамматику и правописание я позабыла. Не знаю, когда жил Карл IV, и не знаю наверняка, где расположены Антильские острова и кто там живет. При этом я всегда хорошо училась. Не знаю, вероятно, что-то не в порядке с нашей школой. Люди другого мира сочтут меня воплощенным слабоумием наших дней. Полагаю, однако, что большинство моих знакомых ничуть не лучше.