Talented Mr. Ripley

— Три письма, — с улыбкой произнесла она по-английски.
Одно было от мистера Гринлифа. Одно — из Венеции, от Титти. Одно от Клио, его сюда переслали. Он распечатал письмо от мистера Гринлифа.
«9 июня 19…
Дорогой Том!
Ваше письмо от третьего июня я получил вчера. Оно не в той мере поразило меня и мою жену, как Вы склонны предполагать. Мы оба не сомневаемся, что наш сын был очень привязан к Вам, хотя он никогда не упоминал об этом в своих письмах. Вы отмечаете в своем письме, что наличие этого завещания, к несчастью, указывает на то, что Ричард совершил самоубийство. К аналогичному выводу мы оба теперь пришли окончательно. Есть одна надежда, что он решил жить под чужим именем и таким образом порвать со своей семьей.
При данном положении вещей моя жена разделяет мое мнение о том, что независимо от того, как на самом деле поступил Ричард, мы должны действовать в соответствии с его желанием. Я передал фотокопию завещания своим адвокатам, и они будут информировать Вас о том, как продвигается дело по передаче в Ваши руки страхового фонда и другого имущества Дикки.
Еще раз благодарю Вас за Ваше внимание ко мне и помощь во время моего пребывания в Европе.
С наилучшими пожеланиями
Герберт Гринлиф».
Уж не розыгрыш ли это? Нет, он и в самом деле держит в руках письмо мистера Гринлифа, написанное на плотной шероховатой фирменной бумаге, с фирменным тиснением имени владельца. К тому же подобного рода шутки со стороны мистера Гринлифа совершенно исключаются. Свершилось! Он получил все: и деньги Дикки, и свободу. Эта свобода, как и все прочее, состояла из его собственной свободы и свободы Дикки. Теперь он, если захочет, может иметь дом и здесь, в Европе, и в Америке. Деньги за дом в Монджибелло, которые предстоит получить, он решил тут же отослать Гринлифам: ведь дом продан раньше, чем написано завещание. Он с улыбкой подумал о миссис Картрайт. Когда они встретятся на Крите, надо будет преподнести ей корзину орхидей, если только они там продаются.

Он посетил один из византийских дворцов, Палермскую библиотеку, с ее картинами и старинными потрескавшимися рукописями в стеклянных ящиках, изучил строение здешней береговой зоны, представленное в путеводителе в виде тщательно вычерченных диаграмм. Сделал набросок с картины Гвидо Рени — просто так, без определенной цели и заучил длинную надпись-цитату из Тассо на одном общественном здании. Он писал письма Бобу Деланси и Клио в Нью-Йорк. В длинном письме к Клио описывал свои путешествия, радости, удовольствия и разнообразные знакомства с достоверностью и страстью, с какой Марко Поло описывал Китай.
Но он чувствовал себя одиноким.
(433).

Ведь кто-либо мог знать о намерении Фредди заглянуть сегодня к Дикки Гринлифу. И одновременно точно знал, что как миленький уберет все это к восьми часам, потому что, согласно версии, которую он собирался рассказать, Фредди ушел от него в семь (как и на самом деле Фредди покинет его дом в семь часов), а Дикки Гринлиф был аккуратист и терпеть не мог беспорядка, даже когда был немного выпивши. Но смысл всего этого бардака в квартире заключался в том, чтобы подтвердить для него самого версию, которую он собирался рассказать и в которую для этого должен был сам поверить.

От этих слов сразу поднялось настроение: они решительно отрезали его от тетки. Теперь уже не нужно сообщать ей, где он живет. Конец его фальшивым выражениям любви, хитрым сравнениям между ним и его отцом, пустячным чекам на странные суммы в шесть долларов и сорок восемь центов или двенадцать долларов девяносто пять центов, как будто у нее осталось немного денег после оплаты последнего счета или похода по магазинам и она швырнула ему их, точно объедки. Как подумаешь, сколько могла бы присылать тетя Дотти, при ее-то доходах, эти чеки кажутся просто оскорблением. Тетя Дотти утверждала, будто его воспитание ей стоило больше денег, чем принесла страховка за жизнь его отца. Возможно, так оно и было, но зачем все время этим попрекать? Да и кто попрекает ребенка такими вещами? Множество тетушек и даже вообще посторонних растят ребят задаром и еще получают от этого удовольствие.

Тома все сильнее охватывало странное ощущение. Будто Нью-Йорк то ли потерял реальность, то ли его реальность потеряла значение, и город всего лишь разыгрывал перед Томом спектакль, грандиозный спектакль, в котором участвовали и автобусы, и такси, и торопливые пешеходы на тротуарах, и телевизионные экраны во всех барах на Третьей авеню, и кинотеатры, сияющие огнями средь бела дня. Этот спектакль сопровождался звуковыми эффектами – автомобильными гудками и человеческими голосами, талдычащими нечто бессмысленное.