Как мало знаем мы наших детей!

В конце концов, каждый может иметь свои взгляды.

Когда-то наступает для каждого человека такое время, что он не может работать в полную силу.

«Конечно, Динка сама все расскажет!» – думает она и тихо говорит сестре:
– Послушай... если Динка начнет что-нибудь рассказывать, не прерывай ее... И вообще никогда не прерывай и не высмеивай – ведь в этих рассказах она выкладывает какие-то свои впечатления, и можно многое понять...»

«чудесные слова потому и таят в себе волшебную силу, что они непонятны. Сам атаман Стенька Разин шел с ними в бой!
«Сарынь на кичку!» Они звучат как заклятие против врагов.»

«Сейчас провалюсь сквозь землю, – думает Динка. – Сяду к черту на сковородку и скажу: «Зажарь меня и сожри с косточками». А черт скажет: «Ты в бога не веришь, тебя жарить нельзя».

Там лежала тяжелая, как булыжник, двойка. Динка представляла себе, как медленно, едва передвигая ноги, она потащит ее домой, как вечером, когда усталая мама сядет за стол, она вывалит ей на колени эту двойку-булыжник...

– Катя совсем не жалуется на тебя, Диночка! Ты, наверное, уже исправилась? – шутит мама.
– Это Катя исправилась, – серьезно отвечает ей Динка.

— А она всегда скажет — Динка ведь очень болтливая, мама, — говорит Алина.
— И болтливая и скрытная, — поправляет мать.
— Ну! — машет рукой Алина. — Я бы ей ничего не доверила!
— А я бы доверила, — серьезно говорит Марина.
— А ты знаешь, мамочка, что она один раз сказала! — вдруг оживляется Мышка. — Она сказала, что ее вранье одно вкладывается в другое, как деревянные яички, и только самый шарик внутри взаправдашний!
— Ну вот, поди-ка, доберись до этого шарика!

«Папа! – вдруг вспоминает Динка. – Если б у меня был папа, он так же утешал бы меня...» Но папы нет, и девочке вдруг хочется вскочить, зареветь в полный голос, заорать на весь сад: «Папа!..»

Взрослые не умеют хранить детские тайны и всякое откровение с ними почти всегда кончается неприятностями.

И господь бедняге
Передать велел:
Умирай, бедняга,
Если заболел!

Динка торопится уйти. Когда взрослые заводят между собой ссору, то попадает и детям.

 – На третье у нас яблоки и...
– «Сытин»! – подсказывает Мышка. Она больше всяких сладостей и игрушек любит маленькие книжечки, на которых написано: «Типография т-ва И. Д. Сытина».
– Сытин на третье! Вот так Сытин! – хохочет Динка.

- Я все это на себе испытал, – сказал он, снова усаживаясь на камень. – Я тертый птиц... – задумчиво добавил он.
– Птица, – поправила Динка.
– Почему птица? Птица – это она, а я – он. Чего не знаешь, молчи! – обиделся Ленька.
– А как же говорят: летит птица... Откуда знают, что это она?
– Вот глупая! Раз говорят, то знают. К примеру, летит стая птиц... это про кого? Птица – она, птиц – он, тут и думать не над чем!

Помощь деньгами – это самая легкая помощь, Никич. Вы нужны нам, как родной, близкий человек, только бы вы не болели.

"У хорошего – лицо, у плохого – харя"

– Нет, – ежится Динка, и на глаза ее снова набегают слезы. – Я больше не люблю денег, Лень. Из-за денег плачут, – тихо вздыхает она и, подперев рукой щеку, с горькой обидой рассказывает Леньке весь свой трудный, тяжелый день.

А потом пришла сама Лина и отдала Кате ее платок. Лина очень плакала и все говорила: «Ты мне сердце растревожила, а платок посылаешь на голову...»