Цитаты из книги The Door

Там привыкли, что ее персона особенно притягательна для кляузников, как вон для молний – магнитная гора, и не давали наветам хода.

Она свои уцелевшие силы сберегала, чтобы, насколько возможно, сохранить себя для настоящего.

Если пронзить сердце очень острым лезвием, человек не упадет мгновенно.

Совершив непростительную ошибку, мы не сразу это осознаем, остается лишь какая-то смутная догадка.

Победа всегда за уходящими.

— Всему-то вы обучались, обо всем судить умеете, а не понимаете простых вещей. Не видите разве, что не нужны мне ваши улыбки? Мне не улыбки, а сам человек нужен, весь, целиком. А у вас все по полочкам разложено, знай достаете да распределяете аккуратненько: вот это приятельнице, вот это племяннику, а это старушке-крестной; это — мужу любимому, а это вот — врачу. А цветочек тот засушенный с острова Родос — еще там кому-нибудь… Нет, ко мне с этими своими знаками внимания не подъезжайте.

— Все — «за мир». Вы им верите? Я — нет. Потому что кому же тогда воевать? Под каким соусом грабить и убивать друг друга?.. Никогда мирно не жили — и вдруг взяли да помирились?..

Обе заблуждались: она, знавшая меня, и я, зазнавшаяся.

Знак доверия страны, которое нельзя не оправдать. Ведь я – писательница, не может у меня быть личной жизни, как у актера, обязанного играть, что бы у него дома ни случилось.

Вам забывать лучше б научиться, память у вас и без того как смола, намертво все влипает. И все потом припоминаете всем. Даже мне. И хоть бы накричали, а то с улыбкой. Мстительный вы человек, первый раз встречаю такого. С ножом словно ходите, только и поджидаете, чтобы всадить. Не царапаетесь, если проняло, а – р-раз! – и с маху в спину.

...оплакивать Иисуса только причастные к физическому труду имеют право.

В студенческие годы меня отталкивал Шопенгауэр . Но позже пришлось принять, по крайней мере, то его положение, что любая привязанность делает нас уязвимыми: чем больше людей приближаешь к себе, тем становишься ранимей.

Это конец не мгновенный, когда убивает толпа, это медленная смерть.

Писание не терпит отлагательства, не дает поблажки; каждый перерыв мстит за себя: уже не удается подхватить и продолжить фразу в начатом направлении; найденная интонация теряется, хромает, и все равновесие нарушается.

Просто все происшедшее утомило: бодрость прибавляет сил, уныние их отнимает.

...врачей она не выносила, всех их поголовно считая невеждами и недоумками. В лекарства и прививки тоже не верила, утверждая, что слухи о бешеных лисах да кошках распускаются – и всякие там уколы и инъекции делаются – единственно ради наживы, чтобы содрать побольше.

И мной овладело то острое разочарование, которое охватывает, когда являешься с радостным или роковым известием и натыкаешься на абсолютное безразличие. Вот когда, наверное, у нашего предка-неандертальца впервые комок подкатил к горлу: когда он, притащив убитого зубра, обнаружил, что не с кем поделиться этим триумфом: ни раны свои, ни добычу некому показать.

«А кто, спрашивается, не одинок? Даже вдвоём все равно одинок, разве что ещё не догадался.»