Искусство терять

- Ты не хочешь ехать? - спрашивает Соль из гостиной.

• Хочу! Но я всегда думала, что поеду попозже, когда буду готова.
• Ага, через десять или пятнадцать лет, - издевается Соль, - а может быть, тридцать или сорок. А если не доживешь, тоже ничего страшного.
• Вот именно, - честно признается Наима, присоединяясь к ней. - Примерно так я и думала.
• Что ты теряешь, если поедешь сейчас?

Наиму взволновало, что Элиза считает мусульман невидимым сообществом, которое может высказываться единым голосом, но еще больше взволновало то, как быстро она сама встала на их защиту, словно - если предположить, что это сообщество и впрямь существует - она неизбежно входит в него или, по крайней мере, как-то с ним связана.

Наима говорит себе, что это путешествие её успокоило и она нашла кое-какие ответы на свои вопросы, однако написать на эту тему телеологический роман в стиле романов воспитания - это отдавало бы фальшью. Она никуда не пришла сейчас, когда я решаю закончить эту книгу, она в движении, она ещё идёт.

Пятьдесят с лишним лет рисунков и живописи говорят нам, что страна никогда не бывает равна самой себе: она - нежные воспоминания детства и в то же время гражданская война, она и народ и племя, и деревня и город, волны иммиграции и эмиграции, она его прошлое, его настоящее и будущее, она - то, что сбылось, и совокупность всего, что могло и ещё может сбыться.

Она не верит, что есть люди, способные творить, что, угодно, не получая ни одобрения, ни поощрения. Те, чьей творческой независимостью и уединением мы восхищаемся, думает она, просто сумели взрастить это одобрение в самих себе.

Когда кто-то молчит, другие сочиняют и почти всегда ошибаются, так что я не знаю, может быть, писатели, о которых вы говорите, решили, что лучше всё всегда всем объяснять, чем давать им пищу для фантазий молчанием.

Он видится время от времени с такими же изгнанниками, донельзя несчастными, но пытающимися это скрыть. Они говорят, что здесь полная свобода самовыражения, и будто это чистый воздух, который они вдыхают полной грудью, но никто не признается, что эта свобода ничего им не дает, потому что французов не интересует, что делается в Алжире, и никто их не слушает.

Погибший, которого не знаешь, не совсем погиб.

Я смирился со смертью, это было не слишком трудно. Но не знаю, смогу ли смириться с тем, что прожил жизнь посредственности, и с этим умереть.

Несколько раз между ними повторяется этот диалог с незначительными вариациями. Реплики уже приходят сами собой, без раздумий, это разученное па-де-де, беседа-танец.

Кларисса свободна - как тот, кому не внушали, что он должен быть лучшим, но призывали найти то, что он любит.

Анонимность большого города, даруя им освобождение, при этом парадоксально требует иметь такие места, куда можно приходить и чувствовать себя своим.

Столько ему вдолбили в голову этих "Ты должен", "Ты не должен" и "Только так и не иначе", что ему трудно двигаться вперёд. Ночью, вместо того чтобы спать, он делает в себе уборку. Там, где заросло, рубит. Там, где завалено, роет. Из внутренних запретов, которые Хамид смог выявить, он сохранил лишь один, этот запрет, по его мнению, полезен, это не лиана, а опора: запрет не быть лучшим.

Все вокруг, и мужчины и женщины, смеются дольше и громче, чем того заслуживает шутка Башира. Они смеются просто тому, что могут смеяться. Смеются, понимая, что война отступила в их сознании, как море в отлив, и на обнажившемся пляже они могут пользоваться лексиконом ужаса, не поддаваясь панике.

Ни о чем нельзя знать наверняка, пока ты жив, всё ещё может переиграться, но когда ты мёртв, рассказ становится незыблем, и решает тот, кто убил. Убитые ФНО - предатели алжирской нации, а убитые армией - предатели Франции. Их жизнь, какой бы она ни была,  не в счёт: всё определяет смерть.

Он не предполагал, что проживёт так долго, чтобы война снова постучалась в его дверь. Наивный, он говорил себе: война каждому поколению своя.

Обещания тем и хороши, что должны маскировать риски и прихорашивать смерть.

Они [французы] уже знали, что такое национальная история, официальная история, попросту говоря, большое брюхо, способное заглотить и переварить обширные земли, лишь бы те согласились, чтобы им присвоили дату рождения. Когда вновь прибывшие мечутся внутри большого брюха, История Франции тревожится не больше, чем тот, у кого урчит в желудке. Она знает, что процесс пищеварения может занять время.

Назавтра каждый раз происходит чудо. Возвращается кураж, и можно жить. И кажется, что ты на что-то способен. Словно заново рождаешься. Наверно потому, что это завтра есть, она всё ещё пьёт.
Есть завтра после попойки - бездна.
И есть завтра после завтра - счастье.