Младший сын

Именно старый Катберт крестил меня как unblessed hand.

Неблагословленная рука. Этот обряд отдает такой могучей древней магией, колдовством гор, шепотом холмов, что его в наших краях почти не осталось, и только далеко на Севере вожди гэльских кланов подвергают ему своих детей – и вот он был наложен на меня, как заклятье, на мальчика южного благородного рода, правнука короля Джеймса I, потомка английских Плантагенетов. Младенец при крещении погружается в купель, исключая правую руку – затем, чтоб этой, не благословленной рукой, он взрослым мог убивать своих врагов – и не иметь греха на душе и угрызений совести. Старый Катберт совершенно справедливо назвал меня убийцей, убийцей по праву крещения, как бы странно то ни звучало.

Лежа в гробу, он был жалок. Но я и сам стану таков, когда окажусь в гробу. От мертвого тела трудно ожидать истинного величия. И вот это, хрупкое, на себя непохожее, уже смердящее — средоточие всех моих страхов? Вид мертвого, церемония похорон, на мой вкус, неопровержимо свидетельствуют о существовании души, сразу понимаешь: вот то, что отличает тело от человека, то, что оживляет его — то, что уже исчезло. Хороня, мы хороним для себя — свое прошлое, ибо душе все равно, она уже с Господом — или там, куда Он ее назначит. Где яростный дух, пожиравший меня из этой оболочки? Отлетел, а на то, что осталось, я смотрел с чувством гадливости и удивления — и эта кучка праха внушала мне такой ужас, была причиной таких страданий? Оттуда, из этой мертвечины я хотел одобрения и любви?

Раймонд Луллий, Мэлори и его «Смерть Артура», Жоффруа де Шарни, Вегеций… господин граф, не скупясь, набивал библиотеку Хейлса наилучшими образцами литературы, трубящими о рыцарстве, ибо надо же было манерами соответствовать свежеобретенному титулу, если не ему, то его сыновьям. Наследник Босуэлла должен быть стать идеальным рыцарем, цветом рыцарства - выше, чем пресловутый Дуглас, - должен был быть красой и гордостью королевского двора. Вот только никто не спрашивал Адама, в какую цену доставалось ему то цветение добродетелей. Адам зачитывался романами, был поэтичен. Я же – нет, волшебный мир был сызмала чужд для меня, я видел вокруг лишь жестокую плотность реального мира, его хрящи, связки, жилы, мясо, содранную с него шкуру. И все это, правду сказать, казалось мне ничуть не менее привлекательным.