Она бежала теперь в темноте, рискуя скатиться по каменным ступенькам и разбиться. Ее гнало безудержное желание спрятаться, ничего больше не знать, никого больше не видеть.

Ей, воспитанной в семье, где деньги ни во что не ставились, это казалось недостойным, отвратительным. Сколько раз слышала она от маменьки: "Да деньги для того и существуют, чтобы их тратить". А теперь Жюльен твердил ей: "Неужто ты никогда не отучишься сорить деньгами?" И всякий раз, как ему удавалось выгадать несколько грошей на жалованье или на счете, он заявлял с улыбкой, пряча деньги в карман: "По капельке - море, по зернышку - ворох!"

И под высокими почерневшим потолком большой, нежилой, закутанной в чехлы залы оба, муж и жена, такие щупленькие, чистенькие, учтивые, казались Жанне мумиями аристократизма.

И тогда осенняя, сырая, суровая природа вокруг нее, скорбный листопад и серая пелена туч, уносимых ветром, погрузили ее в такую бездну тоски, что она поспешила вернуться домой, боясь разрыдаться.

Что-то угнетало ее, словно предчувствие долгих дней тоски в предстоящей однообразной жизни.

Она дрожала, когда подавали счет, заранее предвидя, что он будет придираться к каждой цифре, стыдилась этого торга, краснела до корней волос от презрительных взглядов, которыми лакеи провожали ее мужа, зажав в руке его скудные чаевые.

Это оттого, что он спросил... Ваши милые...ножки не озябли?.. Мне-то ведь, мне никогда так не говорили...никогда, никогда...

Она не занимала места в мире, она была из тех, кого не знают, в чью душу не вникают даже близкие, чья смерть не оставляет в доме зияющей пустоты, их тех, кто не способен войти в жизнь, в привычки, в сердце окружающих.
Слова "тетя Лизон" не вызывали ни у кого ни малейшего душевного движения. Они звучали как "кофейник" или "сахарница".

Она еще не испытывала тех бурных порывов всего существа, тех безумных восторгов, тех душевных потрясений, которые считала признаками страсти; однако она как будто уже начинала любить его, потому что, думая о нем, минутами вся замирала, а думала она о нем беспрестанно. В его присутствии у нее тревожно билось сердце; она бледнела и краснела, встречая его взгляд, вздрагивала от звука его голоса.

Неведомая сила скрещивала их взгляды, потому что они, как по наитию, в одно время поднимали глаза; между ними уже протянулись нити смутной и нежной симпатии, так быстро возникающей между молодыми людьми, когда он недурен, а она миловидна. Им было хорошо друг возле друга, вероятно, оттого, что они думали друг о друге.

Она часами просиживала неподвижно, витая в грезах. Жизнь в Тополях очень нравились ей, потому что создавала подходящую обстановку для ее воображаемых романов, а окрестные леса, пустынные ланды и близость моря напоминали ей книги Вальтера Скотта, которые оня читала последнее время.
В дождливые дни она безвыходно сидела у себя в спальне и перебирала то, что называла своими "реликвиями". Это были старые письма, письма ее отца и матери, письма барона в бытность его женихом и еще другие.

И повсюду она сеяла воспоминания, как бросают семена в землю, те воспоминания, корни которых не вырвешь до самой смерть. Ей казалось, что она рассеивает по извивам этих долин крупицы собственного сердца.

Она будет жить с ним здесь, в этом мирном доме, возвышающемся над морем. У них, наверно, будет двое детей, для него – сын, для нее – дочка. И она уже видела, как они резвятся на лужайке между платаном и липой, а отец и мать следят за ними восхищенным взором, обмениваясь через их головы взглядами, полными страсти.

И вдруг она словно ощутила его тут, около себя; и смутный чувственный трепет пробежал по ней с головы до пят. Бессознательным движением она прижала руки к груди, как будто желая обнять свою мечту, и губ ее, раскрытых навстречу неизвестному, коснулось то, от чего она едва не лишилась сознания, – словно дыхание весны подарило ей первый поцелуй любви.

Здесь были вещи, которые остаются в семье от каждого поколения и превращают старые дома в музеи всякой всячины.

Жили они скромно, и этого дохода им хватало бы, если бы в хозяйстве не было бездонной, всегда открытой бочки – доброты. От нее деньги в их руках испарялись, как испаряется от солнца влага в болотах. Деньги уходили, утекали, исчезали. Каким образом? Никто даже понятия не имел.

Рано ли, поздно ли, а разлучаться приходится, потому что старым и молодым не положено жить вместе.

Все недостатки сглаживались, все грубости исчезали и даже измены смягчались, по мере того как отдалялась во времени закрывшаяся могила.