Три сестры (спектакль)

Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима

Немецкого у меня осталось мало, разве только терпеливость, упрямство, с каким я надоедаю вам.

Федотик (Ирине). Сейчас на Московской у Пыжикова купил для вас цветных карандашей. И вот этот ножичек…
Ирина. Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже выросла… (Берет карандаши и ножичек, радостно). Какая прелесть!

Вершинин:
Чем больше живу, тем больше хочу знать.

Андрей. Жениться не нужно. Не нужно, потому что скучно.

Чебутыкин. Так-то оно так, да одиночество. Как там ни философствуй, а одиночество страшная штука, голубчик мой… Хотя, в сущности… конечно, решительно все равно!

"А мине ще трохи часу, якихось двісті-триста років, і на наше теперішнє життя так само будуть дивитися і з острахом, і з глумом, все нинішнє буде здаватися і незграбним, і важким, і дуже незручним, і дивним."

"І через тисячу років людина буде так само зітхати: "ах, тяжко жити!" - і разом з тим так само, як тепер, вона буде боятися і не хотіти смерті."

"Те, що здається нам серйозним, значущим, дуже важливим, - прийде час, - забудеться чи буде здаватися неважливим."

Работать нужно, работать. Оттого нам невесело и смотрим мы на жизнь так мрачно, что не знаем труда.

В е р ш и н и н. Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести - триста, наконец тысячу лет, - дело не в сроке, - настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее - и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.

И р и н а. Это он что-то выдумал.
Т у з е н б а х. Да. Ушел с торжественной физиономией, очевидно принесет вам сейчас подарок.
И р и н а. Как это неприятно!
О л ь г а. Да, это ужасно. Он всегда делает глупости.

Т у з е н б а х. Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни.

Наш директор говорит: главное во всякой жизни — это ее форма... Что теряет свою форму, то кончается — и в нашей обыденной жизни то же самое.

Римляне были здоровы, потому что умели трудиться, умели и отдыхать, у них была mens sana in corpore sano.

Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди всё же низенькие… (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.

Вершинин: ...
Жизнь тяжела. Она представляется многим из нас глухой и безнадёжной, но всё же, надо, сознаться, она становится всё яснее и легче, и, по-видимому, не далеко время, когда она станет совсем ясной.
...
Прежде человечество было занято войнами, заполняя всё своё существование походами, набегами, победами, теперь же всё это отжило, оставив после себя громадное пустое место, которое пока нечем заполнить; человечество страстно ищет и, конечно, найдёт, Ах, только бы поскорее.

Маша: Представьте, я уж начинаю забывать её лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут.
Вершинин: Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьёзным, значительным, очень важным, - придёт время - будет заботы или будет казаться неважным.

Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием.

Жена есть жена. Она честная, порядочная, ну, добрая, но в ней есть при всем том нечто принижающее ее до мелкого, слепого, этакого шершавого животного. Во всяком случае, она не человек.