Равнина Мусаси. Рассказы. 2-е издание

Как неумолимо течёт время. В рассказе "Равнина Мусаси" Сибуя ещё деревня, а сейчас это место с самым распиаренным перекрёстком, где поток людей посоревнуется со стаями саранчи, который угорает над этими толпами и безжалостный старбакс, занявший топовое место над перекрёстком, чтобы тиктокеры и инстаграмщики, вейбошники и прочие анки, зумеры, альтушки удовлетворили свою блогерскую похоть на эту толпу, а некоторые помимишничать с памятником Хатико. И сам не удержался. Я, если всё правильно понимаю, видел кусок ещё частично живой равнины Мусаси из поезда, который пулей уходил на запад. Приятно осознавать, что Тургенев помог автору осознать всю красоту равнины. Даже целую цитату привёл. Я дубов из поезда не разглядел, но лиственные деревья и травка в туманной дымке проглядывали.

Помимо этого рассказа имеются и другие о жизни японцев в эпоху Мэйдзи, пытающихся выжить в это тяжёлое время. Тут и бедность, и тяжёлые перипетии судьбы, сделки с совестью. Можно найти параллели с судьбами людей вокруг. Здесь нет потока сознания, как у Мотодзиро Кадзии, хотя бедности тут хватает. Автор старается максимально реалистично всё изобразить, хотя и явно противопоставляет героев миру. Его герои напоминают героев Достоевского. Наверное, читал и вдохновился, если уж чтил Тургенева. Как Достоевский описывал людей, не вписывавшихся в формирующийся рынок после отмены крепостного права, так и Доппо Куникида описывал людей, не вписывающихся в мир Эпохи Мэйдзи. Есть тут и антивоенный рассказ "Экстренный выпуск", написанный под влиянием русско-японской войны.  

Жалко, что как и многие его коллеги умер от туберкулёза и не написал романа-кирпича. Было бы интересно.

Как гласит аннотация, «Куникида Доппо успел написать немного, но все его произведения вошли в анналы современной японской классики», и, прочитав этот сборник, понимаешь почему. И снова было невозможно удержаться и не сравнивать японскую классику с русской. Тут, правда, ещё вопрос, вижу ли я сходство, потому что оно на самом деле есть, или из-за того, что заранее, до прочтения знала: Мори Огай переводил Толстого, Достоевского и Тургенева, Токутоми Рока Рока был толстовцем и даже приезжал в Ясную Поляну (Л.Н. Толстой этот визит в своих записях не отразил (и очень жаль!), к нему много кто приезжал), в «Затем» Нацумэ Сосэки главный герой читает Платонова, а Куникида Доппо в собственном рассказе приводит обширную цитату из Тургенева. Вероятно, поэтому, несмотря на то, что подробные и лиричные описания природы в принципе характерны для классической японской литературы, так и тянет назвать Куникида Доппо «японским Тургеневым».

Но это было бы и глупо, и несправедливо — Куникида Доппо обладает собственным именем и собственным голосом. И, продолжая тему классики: я не имею представления о том, какое место литературе отведено в учебном плане японской школы, как её «проходят», надо было больше смотреть аниме про школу но на уроки литературы в российской школе Куникида Доппо вписался бы как родной. Его рассказы невелики по объёму, но становятся намного больше, если пытаешься их обдумать и прочувствовать. Не все из них приятно читать, иные струны души они задевают весьма болезненным образом, и, хотя некоторые сюжеты могли произойти только в Японии, ни один не выглядит чуждым и экзотичным, подобно старинным японским повестям, напротив, все они кажутся очень близкими. И, пожалуй, это единственная причина не читать эту книгу (если не считать нежелания лишний раз бередить и без того истрёпанные душевные струны) — в этом сборнике нет такого чувства, такой боли и такого горя, каких нельзя найти в русской литературе.

Три рассказа запомнились мне особо. «Экстренный выпуск» — рассказ, до мурашек актуальный. Он о войне. О русско-японской войне, а на самом деле — о всех войнах сразу. «Дядя Гэн» — о том, что нежность и забота, обращённые к уже омертвевшей душе, неспособны её исцелить, но способны лишь ранить целителя. И, наконец, рассказ, который понравился мне больше всех — «Равнина Мусаси». Тот самый, с обширной цитатой из Тургенева. По сути, это всего лишь пространная пейзажная зарисовка, но сколько же удовольствия она доставил мне при чтении. Вопиющей банальностью было бы сказать, что после этого рассказа мне захотелось побродить по равнине Мусаси (существует ли она ещё — такой, какой её запечатлел Куникида Доппо? едва ли), но... ведь в самом деле захотелось.

Когда книгу переводят на другой язык, она становится частью другой культуры. Перевод Т.П.Топеха - это великолепный образец русского языка. Задача была практически неподъемная - сделать японский текст достоянием русской культуры, да еще таким образом, чтобы сам текст оставался японским и при этом большая цитата из Тургенева там не вопияла и не возвышалась Эйфелевой башней. Чтобы она не превратилась в текст-соперник, одним своим существованием способный уничтожить текст, ее вместивший. И это получилось идеально. Да я вообще никогда не думала, что буду взахлеб читать домашним вслух текст, который представляет собой сплошное описание природы! (Собственно рассказ "Долина Мусаси"). Рассказы в основном, как мне показалось, раскрывают обостренный интерес писателя к людям. Самым разным, по большей части несчастным, но вовсе не жалким. И даже "Жалкая смерть" - о человеке, у которого в жизни вообще нет никакой надежды, нет здоровья, нет заработка... но нет в этом человеке гнильцы и рядом с ним все-таки нашлись люди, которые готовы ему хоть немного помочь. В "Дневнике пьяницы" писатель прямо спрашивает - чья участь трагичнее: участь тех, кто рано умер, или тех, кто продолжает жить и сражаться с невзгодами? Нет, его герои вовсе не кажутся такими уж жалкими, потому что, даже если они и не борцы, они все-таки полны достоинства и внимательны к своим эмоциям. Нет в них эмоциональной неряшливости, если так можно выразиться. Отдельно хочу выделить "Фаталиста" - там очень интересный я-персонаж и совершенно невероятные обстоятельства, и "Необыкновенного обыкновенного человека" - вот где гимн настоящему борцу, который как будто ничего особенного, из ряда вон выходящего и не делает.