Blood meridian

Старик ответил не сразу. Он вдруг отвернулся, двумя пальцами зажал нос, высморкал на пол две нитки соплей и вытер руку о джинсы.

Жеребёнок прислонился к матери, опустив голову, а она смотрела куда-то в неведомые людям дали, туда, где тонут звёзды и где киты везут свои огромные души через черноту моря, у которой нет ни стыков, ни швов.

Убитые лежали в огромной луже крови своего последнего причастия. Она застыла и теперь походила на пудинг, испещренный следами волков и собак, а по краям засохла и растрескалась, как бургундская керамика.

Дорога в скалах сужалась, и они вышли к зарослям, увешанным мертвыми детьми.
Они остановились, от жары все кружилось перед глазами. Малышам - их было семь или восемь - проткнули горло под нижней челюстью, и они висели на обломанных сучках мескитового дерева, уставившись пустыми глазами в голое небо. Безволосые, бледные, вздувшиеся, они казались личинками какого-то невообразимого существа. Беглеца проковыляли мимо, потом оглянулись. Все оставалось недвижным.

Какая разница, что думают о войне люди, сказал судья. Война есть и будет. С таким же успехом можно спросить, что люди думают о камне. Война была всегда. Она была ещё до человека, война поджидала его. Основное ремесло поджидало своего основного исполнителя.

Судья лишь усмехнулся.
Книги лгут, сказал он.
Бог не лжёт.
Верно, согласился судья. Он не лжёт. И вот это — Его слова.
Он поднял кусок камня.
Он глаголет камнями и деревьями, костями всякой твари.

Человеку не дано вместить весь мир в книгу. И нарисованное там не есть мир.

Всю ночь дул ветер, и от мелкой пыли все скрипели зубами. Песок был везде, когда ели, он хрустел на зубах. Жёлтое, как моча, утреннее солнце затуманенным взором смотрело через завесы пыли на тусклый мир, лишённый всяких признаков. Животные выбивались из сил. Отряд остановился на привал без дров и воды, и несчастные мустанги сбились в кучу, скуля по-собачьи.

Так он и не увидел ничего доброго в жизни, и теперь у него нет ни души в этом мире.