Удовольствие мыслить иначе

Полная погруженность в себя — это знак самости, дно нашего самосознания. Вернее, его исток, место, где оно начинается. Возможно, что человек ищет своего Другого, хочет найти того, кому он может сказать «ты», но ему вместо чаемого «ты» показывает себя его Я. Кто не был одинок, у того нет самосознания. Одиночество рождается в тоске, в ужасе и ведет к попытке заполнить свою пустоту наркотиками, водкой, психоделикой. Даже потребность быть включенным в группу вызвана осознанием утраты целого, неприятием тебя другими, чувством покинутости, оторванности, ненужности. К одиночеству ведут разочарование, крушение надежд. Все люди одиноки, но не все это осознают. Если человека не поглощает коммуникация, то у него возникает чувство одиночества. Если она его поглощает, то он становится пустым. Каждый из нас прокладывает свой путь между одиночеством и пустотой. Поскольку для коммуникативного общения используется одна только информация, постольку от нее отделяются смыслы. Отделение смысла от информации является признаком одиночества, которое удваивается в случае, если Я и Другой похожи друг на друга как две капли воды.

Норма — это абстракция. Ни один человек не является по своей сути нормальным человеком, то есть фортепьянной клавишей. Если бы он был нормальным, то он бы действовал из одной своей выгоды. Но у каждого человека есть еще авось, риск, упрямство и своеволие. Это своеволие становится выше выгоды. Следовательно, истоки человека не в норме, не в выгоде, а в том, что выше выгоды, - в стремлении пожить по своей воле, по своему капризу.

Цитата из Достоевского: «Человеку надо — одного только самостоятельного хотения, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела».

Но если человек - это произвольное действие себя на самого себя, то он и страдает от себя. Сознание - это действие на себя, это страдания. Поэтому нельзя отделить страдания от сознания. Поэтому человек - это человек, а не органный штифтик. Ум всегда знает часть, а действовать может целое. В самостоятельном хотении человека умещаются и ум, и почесывания. Любой человек имеет право быть глупым, имеет право на банальность. Иными словами, чтобы быть, человек откажется и от истины, и от рассудка, и от счастья.

Для позднего Толстого адекватным состоянием человека является, без сомнения, одиночество. Только между одинокими возможно настоящее общение, то есть общение душ. Как возникает оно у хозяина и работника в критический момент. У одинокого есть вся полнота бытия. Но приходит эта полнота с болью. Потому что ее, полноту, вместить в себя трудно. Публичный человек не знает тишины одиночества. Он может уединиться, но он никогда не бывает один. Иван Ильич всю жизнь соблюдал приличия, делал вид, обменивался пустыми знаками. А умирание, по словам Толстого, есть акт неприличный. Смерть, как и истина, антикультурна, некоммуникативна. Для того чтобы люди могли быть вместе, им нужно лгать. Ложь - условие коммуникации, скрытый нерв любой семейной жизни. Лгут все, все притворяются - жена, дети, сослуживцы, доктора, любовницы. Для сослуживцев смерть Ивана Ильича - это новая вакансия, прибавка к жалованью. Для жены это возможность вытянуть из казны все, что можно вытянуть из нее под предлогом смерти мужа. И только боль не лжет. Она всегда говорит правду. Иван Ильич прожил жизнь не свою, а ту, что была поименована другим. У поименованного другим не может быть разговора с самим собой. Не может быть своей речи. Вот эта невозможность и открывает пустоту одиночества Ивана Ильича. На мой взгляд, Толстой в рассказе об Иване Ильиче говорит о том, что никакое «я» не может спрятаться на дне у другого.

Поприщин, несомненно, любит себя и делает все, чтобы быть в порядке перед самим собой. Себялюбие - это первый признак глупости, которая, согласно Гегелю, является легкой формой помешательства. Был ли Поприщин глуп? Скорее всего да, ибо ум всякого человека состоит в том, чтобы согласовывать элементы субъективного мира с порядком наличного существования. А вот этим-то согласованием он и не занимался.

У Поприщина, как у всякого себялюбивого человека, есть две логики. Одна касается посторонних. Другая - самого себя. По отношению к другим Поприщин реалист. По отношению к себе он идеалист. В нем идеалист побеждает реалиста, а восприятие предмета замещает сам предмет. К примеру, своего начальника он называет цаплей, хотя тот делает ему вполне справедливые замечания. А вот своего генерала он считает небожителем, человеком большого ума и государственных дарований, хотя он, скорее всего, глуп как пробка.

Что человек должен сделать, чтобы начать мыслить?

В своей работе «Что такое просвещение?» Кант призвал нас рискнуть и положиться на свой ум. Почему рискнуть? Разве это не «так естественно» — думать? Проблема состоит в том, что тело не создано для мысли. Оно наполнено всякими желаниями, влечениями, фантазиями. Вот тебе захотелось подумать, а тело тебе говорит: «Займись мной. Смотри, сколько вкусных вещей на витрине..» И ты смотришь. И никакой мысли поймать уже не можешь.

Но тело - это еще не вся трудность. Мешает мыслить язык. Он тебе предлагает свои слова, речевые формулы, а они, как правило, банальны и сами собой разумеются. Ведь говорить - значит быть в порядке другого, там, где уже существуют готовые смыслы и значения. В языке есть только другой и нет места для тебя и твоей мысли. Так что однажды тебе нужно вступить в борьбу с языком. Тебе придется, подобно Моисею, разомкнуть воды словесного моря, чтобы увидеть дно смысла и успеть рассказать об увиденном на каком-то новом, неизвестном еще языке. И все будет против тебя. Ибо никто тебя не поймет, и тебе самому захочется вернуться к обыденному языку, оставив мысль. Смелость мыслителя в том и состоит, чтобы не испугаться репрессий языка и культуры по отношению к сознанию и мысли.

Но и борьбой с языком все не заканчивается. Ведь есть еще воображаемое, а оно противостоит знаковому ряду культуры. И мыслитель должен построить между ними переход, тоннель. Этот переход и есть сознание. А быть все время в сознании трудно. Почему? Потому что быть в сознании - значит вступить с собой в нулевую коммуникацию, то есть услышать себя, узнать, что ты думаешь. Тогда как весь мир снова будет против такой сосредоточенности, заставляя тебя или замкнуться лишь на собственных ощущениях, или полностью забыть о них и вернуться в культуру. Но ты несмотря ни на что должен оставаться в сознании. В этом, на мой взгляд, и состоит мужество мыслителя.

Чтобы быть в порядке, нужно быть на уровне. А уровень мировой философии производится в Европе. Во Франции и Германии. Что из этого следует?

Марксизм без Маркса, фрейдизм без Фрейда, христианство без Христа - это как кофе без кофеина. Пустой знак, симулякр. И многие из нас сегодня вовлечены в этот обмен пустыми знаками, ибо скорость смены событий так велика, что смыслы нами не успевают извлекаться и мы ничего не успеваем понять. Так мы и живем в режиме неизвлеченных смыслов и расширяющихся симулятивных пустот культуры. Этой пустоте может противостоять только уже-понимание, но оно ограничено воздействием себя на самого себя. Чтобы достать из глубины смыслы уже-понимания, нужна визуализация теоретического дискурса, а также его театрализация. Ибо в них объект дан вместе с языком его понимания, то есть объект дан в горизонте субъективирующего мышления. А это значит, что кризис понятийного мышления состоит в отделенности объекта от языка его понимания.

Ближайшим следствием визуализации и театрализации теоретического дискурса является изменение характера философии. Философия не может быть больше такой, какой она была еще в XX веке. Философия начинает осознавать себя как драматургия. У нее появляется сценарный план. Она должна упаковать себя в ясные минималистские формы. В философии слово начинает выходить за свои пределы, образуя философские просодии, то, чего нет в языке, но что мы понимаем. Что может нас радовать, печалить или веселить.

Сказанное философией может иметь смысл только на фоне несказанного, недоговоренного и одновременно на фоне сверхсказанного. Вот они-то и подлежат символизации. Тогда как понятия ограничиваются сказанным - вернее, тем, что может сказаться в бесконечности. Итак, ум тоскует по безумию потому, что это его родина.

Себя можно чувствовать, а вот мир нужно мыслить.

Первые мысли были бессубъектными. Они не завершались знанием. Затем появились авторские мысли. Некоторые из них завершались знанием. А в конце концов появилось знание, не нуждающееся в мысли, давая понять, что мыслить и познавать - разные вещи, что мыслят невозможное, а познают то, что есть. Чувство всегда предваряет мысль, ибо чувство дает существование невозможному, а мысль воображает несуществующим то, что есть.

Если мысль дана нам сразу, полностью, в один момент времени, то одно суждение сменяется другим суждением. Но этот момент может сменить другой момент. Время - это поток, волны которого смывают следы мысли. И вот тогда появляются те, которые могут удержать себя в мысли, и те, которые не могут удержать. Первых называют мыслителями, вторых - свидетелями мысли. А еще есть пророки.

Смелость мыслителя в том и состоит, чтобы не испугаться репрессий языка и культуры по отношению к сознанию и мысли.Но и борьбой с языком все не заканчивается. Ведь есть еще воображаемое, а оно противостоит
знаковому ряду культуры. И мыслитель должен построить между ними переход, тоннель. Этот переход и есть сознание. А быть все время в сознании трудно. Почему? Потому что быть в сознании — значит вступить с собой в нулевую коммуникацию, — то есть услышать себя, узнать, что ты думаешь. Тогда как весь мир снова будет против такой сосредоточенности, заставляя тебя или замкнуться лишь на собственных ощущениях, или полностью забыть о них и вернуться в культуру. Но ты, несмотря ни на что, должен оставаться в сознании. В этом, на мой взгляд, и состоит мужество мыслителя.