Хипстер Пушкин
"Пушкин. Болдино. Карантин. Хроника самоизоляции 1830 года" - книга, написанная по следам пандемии 2020 года, когда вынужденный карантин холеры Александра нашего Сергеевича в 1830 году в Болдино стал поводом для сопоставлений "тогда" и "сейчас".
Эта книга вызвала двоякое впечатление. Да, казалось бы, как и пишет автор, "Жителям Москвы в марте 2020 года стало очень просто понять своего великого земляка и предшественника"... "...только что он принимал решения, строил какие-то планы, и вдруг выясняется, что все его планы не имеют никакого значения и он должен просто сидеть дома и ждать!" С другой стороны, сопоставления прошлого и недавнего настоящего в эссе Михаила Визеля, на мой взгляд, мягко говоря, притянуты за уши. То, что Пушкин в Болдино питался "грешневой кашей", еще не является однозначным поводом для сравнения с гречневыми закупками в пандемию. То же самое (простите!) с туалетной бумагой. В письме приятелю Пушкин шутит, "как неприятно получать проколотые письма: так шершаво, что невозможно ими подтереться" – письма в карантин накалывали для дезинфекции окуриванием. Но при чем тут вывод автора, что, дескать, "мы теперь имеем все основания считать, что о проблеме туалетной бумаги, так заботившей нас в карантине, Пушкин тоже высказался".
Более того, переписку Пушкина с широким кругом знакомых Михаил Визель сравнивает с общением в соцсетях: "Словом, образованный московский хипстер строчит в «Телеграме» такому же хипстеру шутливые жалобы на тяготы дачного быта. Что ж, отчасти так оно и есть. Мы по речевому этикету того времени и по устоявшемуся пиетету перед «нашим всем» называем Пушкина Александром Сергеевичем, но ему тогда едва шел 32-й год. Верстовский – его одногодка, они оба 1799 года. По нынешним понятиям – молодые люди, Саша и Леша".
Очень неуместные, притянутые за уши и, на мой взгляд, вульгарные сопоставления. Если это попытка осовременить Пушкина, то нуждается ли он в этом? Если попытка сделать Пушкина ближе и роднее современным, с позволения сказать, хипстерам, то почему надо опускаться до уровня естественных отправлений, а не подниматься к высокому полету пушкинской мысли...
Но если вынести за скобки раздражающие панибратские заскоки автора, книга кажется интересной тем, каким человечным предстает Пушкин перед читателем: и Пушкин, и его отношения с невестой. Уверена, называть его для этого Сашей (еще бы Саньком назвал) вовсе не обязательно. Никогда не знала ранее, что у Пушкина была связь с крепостной девушкой Ольгой Калашниковой и даже ребенок от нее, который умер младенцем. Впрочем, Михаил Визель пишет об этой истории очень бегло, и пришлось отдельно гуглить подробности истории. Вообще, манера автора скорее неприятна. Например, история с Анной Керн, по мнению Визеля, это "гештальт", который Пушкин закрыл, когда переспал с ней, "после чего, увы, утратил к «гению чистой красоты» интерес" .
Да, конечно, Пушкину ничто человеческое не чуждо и т.д., его многочисленные связи и романы были, в том числе, причиной, по которой мать его невесты с неодобрением относилась к его попыткам искать руки ее дочери (это помимо бедности и долгов), но меня отвращает попытка свести отношения с Анной Керн, которая всю жизнь хранила письма Пушкина, к подобному "гештальту". Александр Сергеевич, как известно, писал, "тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман". О да, принцессы тоже какают, гении тоже подтираются, и соблазняют женщин, и такдалие, но эстетическое чувство самого Пушкина всегда требовало вуали влюбленности, обожания и преклонения в большей степени, чем "гештальта". Женщина, которая всю жизнь хранит письма мужчины, который соблазнил ее, наверное, получила нечто большее, чем секс, даже если этот секс был особенным (кто знает...).
Но вернемся к истории пушкинского карантина в Болдино. Михаил Визель сосредотачивает внимание на бытовой стороне жизни Пушкина: на трех его попытках покинуть карантин и вернуться в Москву, к невесте (удачей увенчалась только последняя), на ревнивом письме Натальи жениху, которой стало известно, что Пушкин через княгиню Голицыну, бывшую его любовницу, пытался выхлопотать разрешение на выезд, на эмоциональном состоянии поэта, который пытался сблизить дистанцию в переписке и поэтому писал Натали по-русски, а не по-французски, как было принято в свете. Эмоционально Пушкину было тяжко. Вот что он пишет невесте: "Я совершенно пал духом и так как наступил пост (скажите маменьке, что этого поста я долго не забуду), я не стану больше торопиться; пусть все идет своим чередом, я буду сидеть сложа руки. Отец продолжает писать мне, что свадьба моя расстроилась. На днях он мне, может быть, сообщит, что вы вышли замуж… Есть от чего потерять голову". Как будто за время карантина, из которого никак было не выбраться, Пушкин прошел все стадии: отрицание (я выберусь, несмотря на карантин), торг (вторая попытка выехать, неудачно), депрессия (страх потерять Натали), принятие (активный творческий процесс). В первую болдинскую осень Пушкин написал небывало много, и совершился переход к прозе. Вот почему наиболее интересным показался мне вывод Визеля, что первая болдинская осень и вынужденная трехмесячная изоляция Пушкина стали эпохой переосмысления им ценностей и намерений, "Болдино стало не просто «островком спокойствия», импровизированным домом творчества, но местом переосмысления и пересборки самого себя".
Жаль, что рассказу о творчестве Михаил Визель уделяет минимум внимания: только хронологически перечисляет написанные им произведения. Но, как говорится, вольному воля, а мне захотелось прочитать еще что-нибудь про Пушкина в Болдино, более обстоятельное и менее "хипстерское".
7 понравилось
