Пруд

И почему-то вспомнился Коле фабричный мальчишка Егорка, попавший в маховое колесо. Стал Егорка перед глазами и, подлетая и улетая куда-то за спицы, взвивался, мелькал на маховом колесе, и уж не Егорка, а кровавый кусок говядины, его синие сплющенные лепёшечками пальцы хватались за воздух; синие, красные, черные, жёлтые, серые дранки отщеплялись от его тела, и только медный изогнутый крестик всё трепыхался на проломленной исполосованной груди.

Накануне свадьбы поздним вечером он отправился в дом своей невесты. В доме справлялся девичник. И ступив на порог, он в ужасе замер: в освещённом богатом зале на столе копошилось безглазое что-то, вязкое что-то, какая-то кровавая каша исполосованного, истерзанного мяса. И это была его невеста, вынутая из-под поезда.

Бабушка очень старая, память у ней зашибает: даст так Коле табакерку и забудет.

Коля частенько пользуется забывчивостью бабушки или просто стащит у ней табакерку и спрячет. Придёт время, захочется бабушке табачку понюхать, схватится, нет нигде табакерки. А он ходит, смотрит, как старуха томится, да, насмотревшись, вдруг, будто случайно, и нашёл: «Вот твоя табакерка!»

Проголодавшись, бабушка раскрывает табакерку, берёт большую щепотку и со свистом нюхает.

В субботу за всенощной Петя подбросил Варечке записку с своим собственным стихотворением:

Ваши очи страстны,
А коса — руно,
Разве вы не властны
Ялику сбить дно?

Вот какой акростих сочинил он для своей Варечки. А когда за обедней, проходя мимо неё с кружкой, он взглянул на неё, полный ожидания, она только повела своим носиком.